Кондотьер

Мах Макс

— А что видно? — непроизвольно опустил Генрих взгляд к ширинке.

— У тебя кровь из ушей идет, но я так понимаю, по яйцам тебе тоже досталось?

— У нас, в России, без этого никак! — улыбнулся Генрих, хотя какая уж там у него вышла улыбка, он не знал. Догадывался, что никудышная. — Не убивай… пока! — остановил он Наталью. — Людвиг ты там?

— Я здесь, — Людвиг вошел в комнату, как нормальный человек, через дверь.

— Что со временем?

— Его нет!

— Ну, вот, — обернулся Генрих к Зарецкому, морщась от боли

в паху, — слышали? Нет времени.

— Я ничего не скажу!

— Тата, выстрели ему в колено, пожалуйста! — попросил Генрих и тут же раздался выстрел.

Зарецкий заорал и грохнулся на пол.

«Нет, не полевой агент, кабинетная крыса!» — оценил Генрих телодвижения капитана первого ранга и его беспомощный мат.

— Следующая пуля в живот, — Генрих не был уверен, что это сработает, но и не попробовать не мог. — Кто приказал произвести арест?

— Я…

— Наташа, в живот…

— Подождите! — взмолился Зарецкий. — Так дела не ведут!

— В кабинетах, — согласился Генрих, — а мы на фронте. Наташа…

— Адмирал Чаромный!

— Подожди, Тата! Пусть еще поживет. В чем смысл?

— Лаговского ослабить, — тяжело выдохнул Зарецкий, пытавшийся зажать руками рану, из которой хлестала кровь. — Без Карварского и Варламова, без их связей…

— Зачем это Адмиралтейству?

— Ассигнования на Флот, — объяснил Зарецкий. Он торопился, понимая, что его время уходит вместе с кровью. Лицо побледнело и лоснилось от пота, в глазах ужас. — Лаговский решил урезать ассигнования на сорок процентов и отменить большую кораблестроительную программу…

— Но я-то тут причем? — возмутился Генрих, обнаружив такую несусветную глупость там, где предполагал найти настоящее византийство — трехмерный заговор, спрятанный в другом, уже четырехмерном заговоре.

«Господи прости, они еще худшие идиоты, чем я думал! Вавилон, какой-то, а не Россия!»

— Вы наемник с дурной репутацией. На вас в контрразведке досье еще с сорок четвертого года заведено. И в нем меморандум Локшина…

— Да, да, — кивнул Генрих, — я помню: убийца, каторжник, государственный преступник… Вы, хоть понимаете, что вам теперь конец?

— Я…

— Ладно! — остановил его Генрих. — Она в курсе этих пакостей? — показал он на Ольгу.

— Да.

— Уходим! — приказал Генрих. — Этого оставить, — кивнул он на Зарецкого. — Дамочку берем. Ната, душа моя, врежь ей куда-нибудь побольнее, и тащи. Карварского оставьте здесь, пусть сам разбирается, и кто-нибудь снимите, наконец, с меня наручники!

* * *

Выглядел Генрих неважно. Даже хуже, чем в ночь после покушения. И это ему еще, считай, повезло. Ляша — сука, судя по всему, только разогревалась, объясняя «доходчиво», кто в доме хозяин. Вот когда и если, капитан-лейтенант Станиславская взялась бы за Генриха по-настоящему, тогда — ой. Минут через двадцать или через час, Генрих, наверняка, выглядел бы куда хуже.

«Или не выглядел вовсе. —

Возможно и такое. — А еще контрразведка Флота! Упыри какие-то, других слов нет. Только мат!»

Но материться ей отчего-то надоело. Устала, наверное.

— Давай, оставим разговоры на потом! — Генрих открыл холодильник, заглянул, хмыкнул с удовлетворением и, вытащив бутылку водки, пошел из комнаты. — Заберусь сейчас в ванну, — сказал через плечо, — буду возвращать себе душевное равновесие.

Ушел в коридор, хлопнул дверью ванной комнаты.

«По сути, прав, но…»

Вот именно, что «но». Он ей ничем не обязан, скорее, наоборот. Она ему… Что ж, может быть, и обязана, однако никогда не признается. Ему уж точно, да и себе не следовало бы: чувство вины разъедает душу.

«А привязанность превращает в болонку!»

В гостиной нашлось подобие бара. Небогато, но не ужасно. Пожалуй, даже наоборот. Нынешняя конспиративная квартира удобствами не уступала апартаментам на Васильевском. Двухэтажный дом в Сосновом бору, прямо на краю того самого бора, на границе дюн. Из окон вид на море и лес, внутри скромно, но отнюдь не бедно. Чисто и уютно, по-домашнему опрятно, и, что называется, «на ходу».

— Кто-нибудь хочет выпить? — спросила в пространство.

Ответа не последовало. Если ее и слышали, отвечать не собирались. Эта часть дома принадлежала им двоим: ей и Генриху.

«Генриху и его шалаве…»

Натали открыла бутылку старки, взглянула мимолетно на этикетку — «ржаная… двенадцать лет выдержки… бочки из-под портвейна… листья яблони и груши…» — плеснула в стакан на треть. Закурила, рассматривая стакан на свет, понюхала, выпустив дым первой затяжки. Водкой не пахло, скорее, коньяком и яблоневым садом.

— А что?! — спросила вслух. — Не чужие, чай, люди, ведь так?

Отпила из стакана. Кивнула одобрительно. Долила стакан до половины, прихватила пачку папирос и пошла искать ванную комнату. Третья дверь — как третье желание — оказалась «той самой дверью». За ней было жарко, в подсвеченном желтыми, «солнечными», лампами воздухе плавал пар.

— Не помешаю?

Генрих сидел в огромной чугунной ванне, стоявшей посередине облицованного метлахской плиткой помещения. В печке-голландке, за чугунной дверцей трещал огонь. Дышал жаром разожженный камин. Пламя плясало, стреляя и потрескивая, на березовых поленьях. Генрих курил. Смотрел устало, молчал.

— Ладно, — кивнула Натали, — не обижайся, уйду.

— Оставайся, раз пришла. Места вполне хватит на двоих.

— Тогда я, пожалуй, разденусь…

— Ну, это логичный шаг, нет? — усмехнулся Генрих. — Спасибо!

— За что? — не поняла она.

— Ты пришла.

— Ерунда… Ольга ведь не твоя дочь?

— Нет.

— А?…

— Сначала сними бюстгальтер и трусы.

— Да, да, конечно! — заспешила она и вдруг поняла, что ведет себя, как последняя дура. — Ты из меня веревки вьешь! А ты знаешь, кто я?