Концессия
Шрифт:
Когда Зейд поскользнулась, Борейчук взял ее под руку, но этого уж она не могла допустить: идти с Борейчуком под руку!
— Ничего, Борейчук, я сама...
— Вы знаете, — сказал Борейчук, поднимаясь следом за Зейд на эстакаду, — я хочу вам сказать, что некоторые ваши товарищи несправедливы ко мне. Честное слово, получается какое-то преследование. А все мое несчастье заключается в том, что я полагаю, что и в нашей стране могут быть и даже должны быть хорошо обеспеченные люди. Это не противоречит социализму, лишь бы богатство приобреталось не путем эксплоатации, а трудом собственных рук. Я вам хочу
Вдруг на какой-то станции за Читой дверь отодвигается и на пороге появляется оборванец. Лицо красное, нос картошкой, красный, кепка — блин, голова лохматая, а о костюме уж и говорить нечего. Сплошная дрань-рвань. Все подумали, что это нищий проскочил мимо проводника, я уже начал говорить: «не подаем, братец», — но бродяга втиснулся в купе, всунул за собой невообразимую рвань-чемодан и спросил хриплым басом:
— Которое место здесь не занято?
— А вам что надо? — спросили мы хором.
— Ехать, — ответил он тем же хриплым голосом и поставил свою рвань прямо на мой чемодан. А у меня, знаете ли, товарищ Зейд, был кожаный японский чемоданчик, мне подарил его приятель, который ездил в командировку в Японию.
За босяком показался проводник, мрачный, насупленный. Он стоял и всем своим видом говорил: ничего не поделаешь, едет!
Я не выдержал, выбрался из купе, отозвал проводника и спросил шопотом:
— Товарищ проводник, что же это такое?
— Ничего не могу поделать, гражданин, все билеты у него выправлены и в полной исправности.
— Но ведь этого же не может быть!
Проводник ничего не ответил.
Босяк уселся на диван, все немедленно перешли на противоположный, но он не обратил на это внимания и закурил махорищу такую, что мы опустили окно, отодвинули дверь и все равно дышать невозможно. Босяк развалился и курит. Посидел, потом лег. Понимаете ли, в своем наряде лег на диван международного вагона!
Мы вышли в коридор посоветоваться. Вызвали проводника. Я, понимаете ли, товарищ Зейд, возмущаюсь, говорю:
— Ведь должны же быть какие-то на железной дороге порядки, ведь разница в цене это, так сказать, только внешняя форма, а суть та, что в поездах дальнего следования пассажиры в вагонах должны подбираться соответственно. Скажем, если купить билет корове, вы и корову погрузите в наше купе? Видите, человек не соответствует, билет он явно украл, зачем же вы его пустили?
— Что я могу поделать? — твердит свое проводник. — Предъявляет билет, и билет в полной исправности, а относительно костюма у нас распоряжения нет.
— Куда он едет?
— До Москвы!
— Тогда давайте нам новые места! — кричим мы.
Но, что поделаешь, свободных мест нет.
В Иркутске
— Задержать надо, — говорю я.
Но Моисеев и начальник крайфо только руками махнули.
Расположились мы по-старому. Доктор вынул дорожные шахматы, превосходные шахматы из слоновой кости. Второй звонок, сейчас поезд тронется... Открывается купе, входит пассажир, понимаете ли, высокий, дверь загородил, все купе занял. Пальто на нем! Костюм на нем! Чемодан у него, ну что мой из Японии от господина Каная! Щенок, даже не сравнишь! Одни медные бляхи на желтой коже чего стоят. И чемодан, видать, не легонький. Он его при своем росте не очень-то легко поднял на полку, при чем сказал «виноват». А голос, понимаете ли, хриплый, как у того босяка, я даже с удивлением взглянул и обомлел, думаю — мерещится. Он! Он самый, только выбрит до блеска... А костюм, понимаете ли!.. Бросили мы шахматы, смотрим на это светопреставление во все глаза. Смотрим без стыда, понимаем, что неприлично, но нет сил оторваться.
Он снял ботиночки, носочки у него шелковые со стрелками, прилег на диван и скоро захрапел.
Проводника спрашиваем: тот ли? — Отвечает: тот самый.
Ну, знаете ли, думаю!.. И ничего придумать не могу. Спрашиваю начкрайфо, что он думает, и начкрайфо тоже ничего не думает. Перед обедом прибежала барышня из вагона-ресторана: — Обедать! Кто в какую смену, берите талончики! — Пассажир проснулся и взял талончик на один час с нами.
Пошли обедать, и он пошел. Мы бегом, чтобы занять места, потому что всегда нехватает, а он не торопится. Мы сели, спросили по бутылке пива, ждем первого блюда, видим, — входит он. Громадный, стоит, расставил ноги и осматривается, все столики уже заняты. Ну, думаем, слава богу, постой!
Тут он повернулся к буфету, оглядел стойку, бутылки и спросил буфетчика на весь вагон:
— До Москвы вина хватит?
Что за вопрос? Все на него обернулись.
— Хватит! — отвечает буфетчик.
— Сколько стоит весь запас?
Буфетчик улыбается: что за вопрос? К чему это пассажиру знать стоимость всего вина в буфете? Отвечает с улыбкой: 15 тысяч!
Тогда пассажир лезет в карман, вынимает пачку червонцев и бросает на стойку:
— Покупаю весь буфет!
И потом обращается к обедающим:
— Граждане пассажиры, пейте кто что хочет и сколько хочет. Угощаю весь поезд, до Москвы.
Борейчук остановился и посмотрел на Зейд. Она слушала с интересом. Должно быть, она не знала, что с бывшим бухгалтером приключались столь интересные события.
— Ну, уж это, — сказала она недоверчиво, но вместе с тем весело улыбаясь.
— Честное слово! По-старому, ей-богу, если хотите. Купил весь вагон-ресторан!
Тут выскочил директор вагона-ресторана и откуда-то ему столик особенный принес, бутылок пять на стол поставил. Пассажир сел. Да скучно ему показалось одному. Посмотрел на какого-то гражданина, поманил его пальцем, как учитель в старорежимной гимназии ученика, и тот, понимаете ли, вскочил, пересел к нему, и они стали выпивать.