Концессия
Шрифт:
— Что ж, нас, охотников, не испугаешь. Мы еще сами попугаем, кого надо.
На верхней палубе физкультурники, окруженные плотной толпой, пели и плясали: они пока ничего не знали о политических событиях. Не успевшие закусить дома, закусывали в буфете. Пароход прошел Золотой Рог, выбрался в Босфор и повернул на запад, в Амурский залив. В Босфоре вода лазурная, с мерцающими глазками. И там, вдалеке, над неясными вершинами Богатой Гривы встали белые груды облаков. Они подвигались едва заметно, белые, слегка загоревшие на высоком солнце. И те из них, которые поднимались слишком высоко, таяли. И высоко в лазури, невесомая
Отстали берега Первой Речки. Приближалась Вторая Речка с белыми башнями Нефтесиндиката. В глубине залива показалось туманное пятно — скалистый островок Коврижка.
— Поедем как-нибудь туда, — говорил поэт Вере. — Возьмем парусную шлюпку. Около Коврижки мели, на мелях — изумрудный подводный лес. Вы увидите, как охотится краб, а фиолетово-красные морские звезды вызывают желание вылезть из шлюпки и, бродя по пояс в воде, собирать их еще и еще. Здесь по утрам играют стаи рыб. На северной стороне — крошечная бухта, в ней я однажды видел подозрительную шаланду: я уверен, что на Коврижке — склад контрабанды. А взобраться на остров можно только по одной тропинке, узкой и крутой, как путь грешного магометанина в рай.
По берегу залива взбегала на мысы, рассекала скалы, обегала бухты, перелетала с железным легким звоном через реки и ручьи Приморская железнодорожная линия. По ту сторону полотна расположились дачи. На Красном мысу — новый поселок: маленькие дома, окруженные клубничными плантациями, виноградниками и молодой после вырубки лесной порослью.
За Красным мысом — старое дачное место Седанка, когда-то резиденция владивостокского епископа. Тут дачи — не маленькие домики, пропитанные запахом огородов, овощей и ягод, а архитектурные замыслы в черемуховых, бархатных и ореховых рощах. Между ними бегут Большая и Малая Седанки. Над ними — первые крутые хребты Богатой Гривы.
Пароход стопорил машину. Берег быстро и бесшумно скользил навстречу.
Оркестр играл Буденновский марш.
Рядом с Мостовым стоял Графф, держа под локоть крепкую девушку с длинными черными косами.
Матросы тащили сходни.
Взрывая оркестром утро, экскурсия двинулась через дачный поселок.
Вера сняла сандалии. Она не ходила босиком с тех пор, как приехала из деревни, и первое шершавое прикосновение земли возбудило и даже взволновало ее. Песок щекотал ослабевшую подошву, за спиной шевелился залив, впереди подымались светлозеленые сопки.
— Да, природа! — сказал Троян. — Что вы будете делать с природой? У меня есть приятель, он не выносит природы, любовь к ней считает чистейшим атавизмом. Он говорит, что культура состоит в том, что она перерабатывает природу так, что от природы ничего не остается. За город он ни за что не поедет. Если он хочет гулять, он гуляет по улицам. Я его, между прочим, приглашал сегодня — поднял меня на смех... Смотрите, ноги набьете на камнях.
— Приучена к таким дорогам, еще не забыла.
— Я уже забыл. А здорово пахнет! После города чумеешь. — Троян глубоко втянул воздух. — Человека опасно выпускать из города, надо издать декрет: из городов разрешается выезжать только в сады, но никак не в тайгу! Мой приятель прав, честное слово, поднимаются такие чувства!
Вера засмеялась.
— А я на зло вашему приятелю издала бы декрет, по которому каждому горожанину предписывалось
Дачная улица, стесненная сопками, превратилась в дорожку. Громко на перекатах разговаривала река. Дорожка шла в сумерках зеленого туннеля, по которому кое-где прыгали золотистые блики, и не сразу можно было догадаться, что это — солнечные пятна. Через полчаса горы развернули широкую долину, точно перепоясанную сверкающей на солнце рекой. Графф, который с физкультурниками вел колонну, выбрал луговину на правом ее берегу под сопкой.
Гущин встал на камень и на ветке высоко поднял платок.
— Не расходиться! Слушать распорядок! Короткий митинг по поводу текущих событий — раз, физкультурные игры — два, информация — три, обед — четыре, вольные выступления — пять. В восемь все собираются здесь, и колонна возвращается к пароходу. Товарищи! Митинг открыт!
Он поднял руку с газетой и, громко пробуждая далекое эхо, прочел телеграммы.
— Но это не испортит нашего праздничного настроения, — заявил он, — мы всегда знали, что опасность нас ждет, мы к ней готовы... Наоборот, под этой угрозой китайской военщины мы еще серьезнее подойдем к задаче нашей экскурсии — тесной смычки между русскими и китайскими рабочими. Напрасно китайские генералы и те, кто их вдохновляет, думают, что истину можно запугать провокациями или уничтожить пушками. Истина есть истина: она живет в человеке и будет торжествовать!
Куст, стоявший возле Гущина, дернул его за рубашку.
— Китайцы разбираются?
— Едва ли... Минуту, товарищи! — И, ломая язык, он начал объяснять суть дела.
Но слов, как их ни ломай, все равно нехватало. Русско-китайский жаргон побережья не годился для мыслей, которые пытался высказать секретарь. Он почувствовал нелепость и беспомощность своих «китайска капитана, купеза, кантрами» и махнул рукой.
— Как-нибудь разберутся... Сун, ты понял, так объясни им.
— Постой, — сказал Куст, — из твоих слов едва ли что и Сун понял. Дай слово мне.
— О чем? — удивился Гущин.
— О том же.
— А ты что, лучше скажешь?
— Попробую.
Он снял кепку и взмахнул ею. В его распоряжении было еще не слишком много китайских слов, но это были настоящие слова. Поляна затихла. Гущин окаменел. С каждым новым словом Святого Куста он испытывал все растущий, сбивающий с ног восторг. «Вот слон, — шептал он, — вот скотина!»
— Скотина! — сказал Графф, найдя подле себя Греховодова. — Как подлаживается к китайцам. Пускай бы те учились русскому, а не мы — китайскому.
— Совершенно правильно, — шопотом ответил Греховодов, — англичане не учат никаких языков, а все остальные принуждены учить английский. Наш язык — первый социалистический язык земли. Легче всем рабочим изучить один наш язык, чем нам изучать все языки мира.
Куст кончил, оцепенение разрешилось бурными аплодисментами. Борода Куста трепалась на ветру, а лицо сияло. В эту минуту он пожинал истинную награду за труды.
На камень взобрался Сун Вей-фу.
— Китайские бригады, — заговорил он по-китайски, — понимают, в чем дело. Нас не обманешь. Все мы знаем, что такое жизнь в Китае. Китайские рабочие бригады будут работать день и ночь, чтобы сделать самую лучшую тару и в эту тару заколотить не только рыбу, но и своих генералов. Переведи это, любимый товарищ, русским товарищам.