Концессия
Шрифт:
— Вы пока располагайтесь, — сказал Береза, — а мы с Фроловым...
Они вышли из избы...
— Вот, — думала Точилина, — женщина здорова, весела, в дверях стоят две ее девочки, такие же, как и она, черноглазые, полные и босоногие. В доме чисто, уютно, человек в нем счастлив... Это на Камчатке, где студентка Точилина, может быть, останется на всю жизнь...
Хозяйка затопила печь, достала горшки, чугунки, принесла кринки, вынула затейливо вышитую скатерть и говорила, рассказывала без умолку.
Она ничего не знает, кроме Камчатки, потому что приехала сюда годовалой. Фролов,
Она поблескивала глазами, голые до локтей руки мелькали у печи, белые ноги с приятным шорохом ступали по половицам...
Жизнь неплохая, о бедности, какая была на материке, и слыхом не слыхано... А в этом году пришло еще великое смущение — земля!
В окошко Точилина увидела длинные высокие гряды и ботву картошки.
— Картошка? — воскликнула она.
Хозяйка кивнула головой. Никто никогда не думал, что на Камчатке можно растить картошку! Рыба здесь, пушной зверь!
На столе высились кринки с молоком, серый хлеб, нарезанный широкими ломтями, полная миска икры и такая же миска соленой кеты.
— Откуда же молоко? Ведь на Камчатке нет коров? — удивилась Точилина.
— И коровы, и козы, — сказала Фролова. — Двадцать лет мучились без коров. Камчадалы смеялись: захотели коров? Оленей разводите! А вот мы и с коровами. Живут, молоко дают.
— Подумай, Точилина! — заметил Гончаренко. — Коровы и козы! Швейцария!
Хозяйка смеялась.
— Разувайтесь, мойтесь, отдыхайте.
В ожидании Березы Точилина сняла сапоги и пошла подобно Фроловой бренчать жестяной кружкой и плескаться водой. Натруженные ноги блаженствовали под струями холодной воды. Шея, руки, лицо — хорошо! Картофельная ботва в огороде! Отлично, все отлично!
Хорошая жена у Фролова... Вот женщина родила и полна энергии, может быть, ее, точилинские, опасения там, во Владивостоке, об участи комсомолок неправильны... Нечего бояться, что комсомолка с ребенком выйдет из строя.
И вместе с этой радостью и чувством отдыха, которое начало испытывать тело, как только она сняла сапоги и кожи коснулась вода, она ощутила новый прилив беспокойства. Она позвала Гончаренко: иди полей мне!
— Ну, уж давай, — сказал Гончаренко, обдавая ее руки толстыми струями воды.
— Меньше, меньше!..
— Воды не жалейте, — сказала Фролова, — у нас ведь речка.
— Я тебе хотела сказать о Зейд, — тихо проговорила Точилина. — Она, конечно, неорганизованная, самовольная. Ее, конечно, не золото прельстило, а авантюра. Все мы страшно невнимательны друг к другу. И вместо того, чтобы по-товарищески объяснить человеку его заблуждения, начинаем обижаться, ссориться, кричать, и от всего этого совершенно нельзя разобрать, кто прав, кто виноват.
— Ты что-то очень усложняешь вопрос. Где Зейд права, там пусть она будет права. Но этот ее поступок! Все-таки факт, что она побежала за золотом. Не может быть, чтобы она не отдавала себе отчета, что такое «Старый Джон». Девушка собралась бежать к капиталистам! Ты стараешься ее оправдать: не золото, мол, прельстило,
Он зачерпнул воды и снова окатил ей руки и плеснул на склоненную шею.
— Я бы и голову вымыла, — сказала Точилина.
— А вот я вам горячей воды поставлю.
— Милая хозяюшка, поставьте! Но ты не прав, совершенно не прав. В каждом обществе члены общества непременно должны воспитывать друг друга, не может быть такого общества, где все одинаковы.
— Позволь... армия! В армии каждый человек разный, но все подчиняются одному порядку. Пожалуйста, сохраняй свою индивидуальность, а в делах общих придерживайся общеустановленных норм. Ты же сама всегда ратуешь за дисциплину... А теперь ты думаешь, что у Зейд особенный характер, что ты невнимательно отнеслась к этому характеру и вот девушка выкинула номер. По-моему, здесь все ясно. Прикидывалась, лицемерила, а подвернулся случай, и волчья натура проявила себя. Не пошел бы я за ней никогда в жизни. Сообщить пограничникам: золото, нарушители и старый бандит Джон.
— Береза, однако, другого мнения.
— Не понимаю я этого другого мнения.
— Очень простое другое мнение: она попала в общество бродяг. Если, в самом деле, Старый Джон здесь, они ее могут чорт знает куда затащить.
— Меня же не затащат!
— А ее могут. Девушку могут. Должны мы спасти своего товарища, который вот-вот может оступиться?
— Христианская мораль! Ненавижу!
— Ну, знаешь, Гончаренко, ты тоже!
Фролова принесла полотенце.
Потом мылся Гончаренко. Картофельное поле отдавало теплым родным запахом. Приятно было ступать босиком по мягкой влажной земле. «Нет, нет, он не прав, — думала Точилина, — так нельзя. И Береза думает именно так, как думаю я».
С огорода она видела реку, вдоль реки балаганы, увешанные юколой.
Вдруг завыли псы. Несколько минут вой, тягучий, тревожный, точно волчий, стоял в воздухе. Потом все стихло.
Вокруг подымались горы. Деревня расположилась удобно: горы защищали ее от ветров.
Береза и Фролов вернулись в сопровождении трех человек. Один из них был высокий, тонкий, в очках, с русой бородкой.
— Осматриваете огород? — крикнул очкастый.
— Прекрасный огород, просто удивительно. Я никогда не думала, что встреча с картошкой меня так взволнует.
— Насчет картошки это я надоумил. Созвал стариков. Помните, спрашиваю, как вы у себя в России пахали, сеяли, огородничали?
— Ну, как же не помнить?!
— Ну, так давайте.
И показал пример. Женщины подсобили. Картошку садим, обещаю огурцы... А лук, тот идет чорт знает как. Лучше, чем на материке.
— А вы кто здесь? Агроном?
— Я за всех, я учитель.
— Из Петропавловска?
— Из Хабаровска. Второй год здесь.
— Нравится?
— Как может не нравиться?! Вы посмотрите, какой здесь мир. На вулканах были?