Концессия
Шрифт:
Глаза его лихорадочно горели. Куст вздохнул и спросил:
— Так принести? Прочтешь?
— Отчего же, прочту. Чаем тебя не напою, — указал он на холодную плиту, — мать улеглась спать — ничего нет.
— Ничего нет?! А самоварчик на полке, смотри, как блестит. Годный он?
— Вполне.
— Так мы и без матери и без плиты напьемся.
— Не отрицаю, — усмехнулся Мостовой.
Товарищи поставили самовар, достали хлеб, молоко, мед и сели ужинать.
«Хороший мужик, — думал Куст, всматриваясь в суровые птичьи глаза, — не выпущу я тебя, старик,
СОЛИДАРНОСТЬ
К девяти часам утра с крутых улиц Рабочей и Матросской слободок, из далеких общежитий Горностая и Улисса торопились празднично одетые люди с мешочками, корзинками и камышевыми харчевками.
Прошла женская физкультурная команда в полосатых майках и в таких же полосатых коротеньких юбочках. Прошли футбольные команды: русская в пунцовых майках и трусах, китайская — голубая. Впереди пунцовой шагал Графф.
Утренняя улица приветлива: каждый знает, какое сокровище утренний свет. Он не горяч и не ярок, но он имеет незаменимое свойство освещать все с необыкновенно привлекательной стороны. Трамваи переполнены. И гул их, настойчивый и торжественный, вполне соответствует той энергии, которая чувствуется в каждом человеке.
На Комсомольской пристани, всюду — на бревнах, ящиках, на шлюпках и камнях — живая веселая толпа.
У причальных тумб смешались майки всех цветов, блестят загорелые руки, шеи, лица. Оттуда ударил подрагивающий тенор Граффа: «Я вчера к тебе ходил да ходил»... и хор подхватил: «Да ходил, а быть может, не ходил, да не ходил...»
Во избежание неорганизованной посадки пароход отделяет от берега полоска зеленой тяжелой воды.
На борту показался Гущин, за ним буфетная бригада в мешках и ящиках тащила все потребное для буфета.
Шапку, уходя из дому, он надел, но теперь был без шапки и все не мог вспомнить, где она: то ли в хлебопекарне, то ли в ЦРК.
— Нет шапки, — сказал он Сею, шагающему за ним с мешком консервов. — Ну, и чорт с ней. Вообще зачем летом шапка?
Нос его дрогнул, втягивая соленый воздух, секретарь тряхнул волосами и исчез в люке. Люди, мешки и ящики провалились вслед за ним. Физкультурникам надоело ожидать, и они начали самовольную посадку. Они выстроились гуськом и один за другим прыгали на пароход.
— С ума спятили! — заметила Медведица, видя как длинное тело Граффа описало над бухтой высокую дугу и опустилось на борт парохода. — Вот паршивец! Знай, как летает...
— Назад! — раздался голос Гущина, высунувшего голову на стук прыжков. — Сейчас же назад! Организация! Физкультурники, на охрану порядка!
Стоящие на набережной физкультурники, готовящиеся, в свою очередь, к прыжку, видели лохматую голову Гущина, его открытый рот, слышали голос, но в азарте и веселости утра и преодоления препятствия ни тому ни другому не придавали значения и продолжали посадку.
— Графф! Назад!
— Как я прыгну назад? — возмутился Графф.
Он побежал на верхнюю палубу, пунцовые и голубые майки за ним.
Буфет взяли на себя китайцы. Сун Вей-фу соорудил из ящиков стойку
— Мы сегодня покормим русских товарищей, — говорил он, подмигивая помощникам.
Сей руководил бригадой резчиков хлеба и намазывателей икрой. Гора икры, как гора кораллов, лежала на вощеной бумаге.
— Жить не так уж и плохо, — сказал он Цао. — Напрасно не поехал Лу-ки. Для его самочувствия полезно подышать чистым воздухом. Режь хлеб квадратами, Цао, так будет красиво.
Троян пришел к началу посадки. Оркестр играл марш. Пароход дымил, и толпа переливалась на берегу, по трапу и на палубах пестрыми платьями и загорелой кожей.
В хвост посадки ворвались мальчишки-газетчики. Газеты торопливо покупали и так же торопливо засовывали в карманы и корзины.
Троян увидел Медведицу, возвышавшуюся над толпой, и рядом с ней Веру. Женщины не спешили, ожидая, когда спадет первый жар посадки. Поэт тронул Гомонову за руку. По тому, как она быстро оглянулась и не могла скрыть радости, он понял, что она ждала его.
Как-то особенно весело, когда уходит берег и под ногами растет глубина, прикрытая тонкими досками палубы. Голубая вода и голубой тающий солнечный воздух, рассекаемый ритмичным боем машины, плеском волн и медным грохотом оркестра!..
Город уходил, и все легче и заманчивей делались его очертания. Раскинутый над бухтой на зеленых горах, сияющий красными, белыми и палевыми зданиями и красной, издалека видной звездой на бывшем памятнике пионеру края Невельскому, он представлялся местом счастья и мира.
Троян устроился с Верой на корме.
— Надвигаются события, — протянул он газету, — читайте.
«ДОВОЛЬНО ИСПЫТЫВАТЬ НАШЕ ТЕРПЕНИЕ! НАЛЕТ КИТАЙСКОЙ ПОЛИЦИИ НА СОВЕТСКОЕ КОНСУЛЬСТВО В ХАРБИНЕ.
Двадцать седьмого мая в два часа дня в помещение генерального консульства СССР в Харбине внезапно ворвался наряд полиции. Был произведен обыск, который длился около шести часов. В течение всего этого времени генеральный консул СССР Мельников и его сотрудники были задержаны и лишены возможности сноситься с внешним миром. В отношении вице-консула Знаменского было применено физическое насилие. Полиция, несмотря на решительный протест консула, забрала часть консульской переписки и арестовала всех бывших в различных комнатах консульского помещения посетителей, числом тридцать девять. Китайские полицейские и русские белогвардейцы открыто забирали деньги и вещи, принадлежащие консульству и сотрудникам».
Газеты уже читались кругом. В глаза ударили тяжелая газетная «шапка», широко и крепко расставленные буквы лозунгов, черные строки телеграмм.
Святой Куст и Гущин читали совместно один номер газеты.
Прочли, посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись.
Улыбка Гущина сказала: «Я и не надеялся и не надеюсь, что нам позволят спокойно делать свое дело. Каждую минуту передышка может окончиться, и вместо завкомовского карандаша в руку я возьму пулеметную ленту». Святой Куст сказал громко: