Концессия
Шрифт:
СВЯТОЙ КУСТ
Святой Куст жил в старой казарме, превращенной в общежитие. Казарма помещалась на кольце военного шоссе, там, где оно, покружившись между вершин, решительно и прямо скользит к бухте Горностай.
За шоссе спускается к Уссурийскому заливу широкая, пышная травяная долина. И если идти к заливу напрямик, как летит птица, можно добраться до залива через двадцать минут (хотя из окна Кустовой комнаты благодаря чистоте воздуха залив кажется под самым шоссе), а если идти по тропинке, по краю долины — час времени. Чем ниже падает долина к морю, тем выше
Куст владел домиком на Первой Речке, построенным двадцать лет назад, когда охотник окончательно остался в городе. В тесном теплом домике, со смородиной и крыжовником в палисаднике, с грядами огурцов, капусты, помидоров и дынь в огороде, жили теперь два сына и две дочери бригадира.
Куст переселился к Уссурийскому заливу в отдельную комнату в позапрошлом году после женитьбы сыновей. Первая причина — теснота, вторая — сорокапятилетний мужчина захотел учиться, а для ученья нужно было одиночество. Дело началось с общеобразовательных лекций в заводских кружках.
Знания, приобретаемые им, поразили его необычайностью. Он привык думать, что жизнь неизменна: всегда охотились в тайге тигры, рыси и волки, всегда с легким хрустом проходили сквозь чащу пантачи [28] , всегда хозяйничал в мире человек... А оказывается...
Многие относились к научным сведениям, как некогда к сказкам: удивлялись и верили в них, как верили в леших и в людей с песьей головой.
Верили, но продолжали видеть мир в прежних взаимоотношениях.
28
Пантач — изюбр, или пятнистый олень с молодыми рогами — пантами.
Куст отнесся к знанию всерьез. Сначала он пытался связать с ним разбитые куски старого мировоззрения, но чем дальше, тем это становилось труднее и, наконец, стало явно невозможным. Когда-то, в детстве, настоящим народом он считал только русский народ. Остальные, конечно, были тоже люди, но как-то не совсем люди. Потом, особенно в годы гражданской войны, для него стал естественен другой взгляд — братство рабочего класса всех народов. Хотелось проникнуть в душу каждого: корейца, нанайца, китайца. На жаргоне тихоокеанского побережья Куст начинал с ними дружескую беседу. Но бедный жаргон не содействовал подобным беседам. «Надо изучить языки, — вздыхал каждый раз Куст: — стыд, живут люди рядом, а не понимают друг друга...»
Думал, думал и принялся за китайский язык. Знай он мнение ученых о сложности этого языка, он, возможно, и не приступил бы к нему. Но китайцы — люди как люди и говорят, как все, только по-своему. Начал, и занятия держал втайне, мечтая однажды поразить товарищей.
Кроме китайского, изучал математику и физику. Человек большого житейского и практического
«Вот она жизнь, — размышлял он вечерами над книгами, — вот как оно устроено... ходит человек по земле и невдомек, что это не так просто... кажется, взял и пошел. А тут сколько законов действует».
Знания свои он не любил таить.
В общежитии в праздники поучал женщин: подходил к окну кухни и начинал беседу. Темы были всевозможные: от воспитания детей до того, что такое звезды и что такое на самом деле происходит, когда горит уголь в плите. Но в последнее время особенным вниманием его завладел Мостовой.
Для бесед с ним Куст пользовался вечерним путем домой.
Сейчас, закончив работу, он пытался догнать ранее ушедшего товарища, но не догнал и завернул к нему. Через двор протянута проволока, кольцом по ней скользит цепь. Другим кольцом цепь прихватила ошейник худого косматого пса. Пес разразился лаем и с лязгом поволок на чужого цепь.
Куст осторожно, придерживаясь стены дома, пробрался к сеням и вошел в кухню. Мостовой сидел за столом, погрузив пальцы в волосы. Увидел товарища, но ничего не сказал и не изменил позы. Куст послушал тишину в доме и спросил:
— Что сидишь? Голова болит?
— Что делается? — сказал Мостовой, вынимая пальцы из волос и рассматривая твердые бурые ногти. — Дочь ушла.
Сжал пальцы в кулак и внимательно рассматривал побелевшие суставы.
— Не понимаю я, чорт возьми. Что мы — люди или псы?
— Отчего ушла?
— Не поладила с матерью.
— Ну, это законно. Дети должны уходить из гнезда.
— А ведь ей скоро рожать. Конечно, больницы, родильные дома и прочее... Но ведь мать себе места не найдет от беспокойства. Вот поди-ка, взгляни.
За кухней, через комнату с широкой кроватью, машиной и шкафом, — маленькая комната. У окна — светлый письменный столик с двумя креслами, высокая черная этажерка, похожая на пагоду, и белая никелированная кровать, теперь опустошенная, пучившая голый матрасный живот.
— Ее комната, — сказал Мостовой. — Растишь, растишь, а потом... Пойдем, что ли. Мать улеглась, ужина не готовила.
— Чего ты так затосковал, Василь Федорович? — искренно удивился Куст, поразившись в кухне его согнувшейся фигуре и мрачным горящим глазам. — Помиритесь с дочерью.
— Характер у меня тяжелый... обидела она меня, помириться с ней не захочу. Я с ней хорош был... Пишет, что уехала в Спасск на цементный завод. Если б пришла завтра, может быть, еще и помирился бы. А теперь буду думать каждый день, и что день, то хуже... Распаляюсь я от таких дум.
— Хочешь почитать одну книжечку? — присел Куст.
— Какую книжечку?
— О многом, интересная книжечка. Чем тебе по вечерам распаляться, лучше почитай. О многом, интересная. Что дочь ушла, конечно, не радость, но и не горе, Василь Федорович. Тебе больше обидно, чем горе, я так понимаю. Ты мужик умный, а есть у тебя одна соринка, много мешает она тебе, расположившись в глазу: самомнителен ты очень. Так прочтешь?
— Самомненья во мне нет, — хмуро отозвался Мостовой, уязвленный суждением товарища. — Если люди делают неправильно, я им говорю, что они делают неправильно. Если делаю неправильно я, то и себя по головке за это не глажу.