Концерт для скрипки со смертью
Шрифт:
Не найдя возражений, она пожала плечами и пошла рядом.
– Мне нужно выпить чашечку кофе, – сказала она.
– Отлично. Мы можем поговорить в кафетерии, – согласился Атертон.
Они прошли по пробуждающимся коридорам и вошли в больничный кафетерий, встретивший их гулким эхом полупустого в столь ранний час общественного помещения. Внутри стоял приятный аромат поджаренного бекона и не столь приятный запах растворимого кофе. Несколько сестер завтракали, но вокруг было множество пустых столов, за которыми можно было спокойно посидеть и поговорить на достаточном
– Я думаю, вы знаете, зачем я здесь, – начал Атертон, действуя по принципу «дай собеседнику высказаться первым».
Она пожала плечами, помешивая свой кофе с холодным безразличием. Он оценил ее нервы, хотя, как он предполагал, после ночной смены в операционной, все, что здесь происходило, и должно было восприниматься ею пассивно. С другой стороны, у нее был чувственный рот с полными губами, сжатыми сейчас с выражением недовольства и раздражения, и ее поза, в которой она склонилась над столом, опираясь на локти, выражала не только усталость, но и удрученность.
– Насколько хорошо вы знали Анн-Мари Остин? – начал Атертон.
– Вообще едва-едва. Видела ее за кулисами пару раз, и еще раз или два она вместе с нашей компанией выпивала после концерта – примерно так. Достаточно, чтобы заговорить с ней, вот и все.
– Она не дружила особо с вашим... другом?
Элен Моррис, которая двумя руками уже поднесла чашку с кофе к губам, сделала легкую гримасу неудовольствия и поставила чашку на место, так и не отпив из нее. Что было тому причиной – кофе или его вопрос?
– Я знала о ней и о Саймоне, об Италии, если вы это имели в виду.
– Кто-то рассказал вам?
– Такие вещи имеют особенность распространяться в оркестре.
– У вас были возражения по этому поводу?
Она глянула на него со вспышкой гнева.
– Естественно, мне это не нравилось. А вы как думаете? Но тут я ничего не могла поделать. – Он продолжал хранить молчание, и после короткой паузы она заговорила вновь. – Вы же знаете, она не была у него первым таким случаем. – Тут она неубедительно улыбнулась. – Музыканты все такие. Это напряжение от их работы. На гастролях они делают такое, чего никогда не сделали бы дома. И было бы глупо раздувать из этого большое дело. Поскольку это всегда заканчивается в аэропорту, как мне говорили. И так оно и было.
– Всегда?
– Мы с Саймоном уже давно вместе, и я его очень хорошо знаю. Несмотря на все его недостатки, он всегда был честен со мной. Он никогда бы не продолжал это с ней после гастролей. Так что все это были ее дела.
Она посмотрела Атертону в глаза, как будто стараясь убедить его в том, во что не верила сама. Пытается соблюсти хорошую мину при плохой игре, подумал Атертон, но слишком умна, чтобы не понимать, что именно Томпсон собой представляет.
– Значит, Анн-Мари не хотела, чтобы все так и кончилось?
Ее губы отвердели.
– Поскольку они спали вместе, я думаю, что она... влюбилась в него, или что-то в этом роде. Она начала бегать за ним, и Саймону было жаль ее, и
– Что вы имеете в виду – бегала за ним?
Она посчитала, что он не поверил ей, и взглянула на него вызывающе.
– Это не просто мое воображение, понимаете? Спросите у любого. Это было что-то вопиющее. Она буквально висла на нем, все время просила его, чтобы они вместе сходили выпить, даже пару раз звонила домой.
– И это огорчало вас, – предположил Атертон.
– Я просто делала вид, что ничего не происходит. – Она пожала плечами. – Мне не хотелось доставлять ей удовольствие.
– Она вам не очень-то нравилась, как я понимаю?
– Я презираю таких женщин. Им хочется мужчину – любого мужчину. Их не заботит, кто это будет. Это достойно жалости.
– Но мне казалось, что такая хорошенькая девушка, как она, не имела бы никаких проблем, чтобы подыскать себе дружка, – протянул Атертон, как бы размышляя вслух.
– Людям она не нравилась. Мужчины не любили ее. Послушайте, я понимаю, вы думаете, что я ревновала...
– Вовсе нет, – пробормотал Атертон.
– Но это не так. Мне не к чему было ревновать. Я просто думала, что она... слабая.
Атертон проглотил все это и предпринял новый заход.
– Расскажите мне все о том дне – о понедельнике.
– Тот день, когда она погибла? – Она нахмурилась при этой мысли. – Ладно, в воскресенье ночью у меня было дежурство. В понедельник утром я вернулась домой, примерно в половине девятого. Саймон еще валялся в постели. Я присоединилась к нему, и мы поспали. Он встал около половины первого и приготовил ленч – омлет, если вам нужны подробности – и принес его мне, а потом он оделся и ушел на работу.
– Когда?
– Ну, у него было выступление в половине третьего, значит, это должно было быть около половины второго, я полагаю. Я не отмечала время специально, вы же понимаете, но ему нужен был примерно час, чтобы туда добраться.
– А у вас ночью опять было дежурство?
– Да.
– Когда вы в следующий раз увидели мистера Томпсона?
– Ну, должно быть, на следующее утро, когда вернулась домой.
– Значит, вы не видели его с того момента, как он вышел из дома в понедельник – около половины второго дня – и до утра вторника – когда, в половине девятого?
– Я уже это говорила. – Он промолчал, и она продолжила как бы принужденно. – Мы оба были на работе. Я всю ночь была здесь, а Саймон работал до половины десятого.
– И затем поехал домой?
– Заехал выпить, и потом поехал домой.
– Так он вам сказал? – теперь у нее был воинственный вид. – Но, знаете ли, мне довелось узнать, что он приезжал сюда, в больницу, когда уехал из телецентра в понедельник вечером. А зачем ему было приезжать сюда, как не увидеться с вами?
Она побледнела настолько быстро, что он испугался, не упадет ли она в обморок. В течение долгого времени она молчала, хотя по ее умным темным глазам было видно, что она напряженно и быстро что-то обдумывает, не обращая на Атертона внимания. Наконец она заговорила слабым голосом.