Ком 8
Шрифт:
Сколько я так пролежал — не знаю. Мне показалось не меньше часа. А на самом-то деле — может, минуты две. Очнулся человеком. Пополз вперёд. Думаю, хоть винтовку подберу. Почему-то мне казалось важным подобрать эту винтовку. Отстреливаться собирался? Потом почти потеряв силы, перевернулся на спину, стёр, а вернее, размазал кровь, что заливала мне правый глаз. Отцепил от ремня гранаты, одну метнул туда, откуда ещё звучали выстрелы, а вторую прижал к груди. Может, ещё заберу кого с собой?
Соображал я тогда, конечно, плохо. Как в красном тумане всё. И где-то на окраине сознания
ДАВАЙ!!!
И меня словно подкинуло в воздух. Приземлились уже на четыре лапы. А впереди были вкусные! Прыжок. Н-на! Н-на! По шкуре бессмысленно скользят выстрелы, походя откусываем полтела какому-то индусу в богатом тюрбане.
Не вкусно!
Пьфу!
Прыгаем вперёд, прямо на строй солдат, которые пытаются стрелять в меня, колют смешными штыками. Вертимся, вырывая в строе индусов огромные проплешины. И если раньше я был в крови почти весь, то теперь — точно. Весь целиком. И в крови, и в кишках, и в прочих неприятных субстанциях. И всё это кровавое великолепие проплывало мимо моего сознания как-то боком, в дымке. Словно не я это, а какое-то кровавое языческое божество из снежной тундры, невесть как попавшее в жаркую Индию.
Копьё льда сносит очередную дверь, рык, но в коридоре никого.
Спрятались? Правильно! Бойтесь!
Прыжок вниз с галереи.
А тут у нас что? Смешные пушки? Пушки-пушечки. Что ж вы вверх-то смотрите? Я же тут! Н-на! Н-на! Как смешно они летают!
Во двор выбегает небольшой шагоход.
И ты тоже полетай. Не хочешь?
Голубые когти вскрывают кабину и перекусываем истошно орущему пилоту голову.
Невкусно!
Ага!
Прыжок с заваливающегося шагохода и… чуть не прибили лису.
— Не лезь!
— Илья, эвакуация! Домой! Домой! Оставь их!
— Вкусных оставить? Тебе-е?! Это моя добыча! — Из пролома в стене выпрыгивает огромный тигр-оборотень… просто затем, чтоб повиснуть на синих когтях правой лапы. Кривые когти бесполезно скребут по белой окровавленной шерсти.
— Моя добыча! — рычу в ошалевшие глаза кошака и рывком отправляю его в полёт, обратно в пролом.
Потом съем!
Невкусно!
Да знаю я!
— Илья, домой! Серафима, Аркаша, Ваня, Маша! Домой!
— Сима, Арик, Ваня, Маша? — я словно спрашиваю себя: — Домой?
— Домой! — уговаривают взволнованные голоса.
— Хорошо. Едем домой! Устал я, силов никаких нет.
Меня подхватило с трех сторон и потащило вверх.
Чего-то мне не хорошо…
Свистящие воздушные потоки сменились ощущением замкнутого пространства. Много запахов. Железо. Люди. Кровь. Смерть.
—
— Пропустите его светлость! — одновременно с ними звенящий голос старшей лисы. И испуганный, срывающийся — Хотару:
— Мама, не может быть!.. Мама! Почему он мерцает?! Он умрёт?!
Шум, крики, толкотня. И растерянный голос доктора:
— Боже, какой тяжёлый пациент… А я почти пустой!
Вот так, братец, – усмехается мой внутренний медведь. — Что ж, по крайней мере, напоследок мы задали им знатную трёпку…
Я хочу спросить: а как же Серафима? А дети? Я просто оставлю их? Не может быть, у меня ведь всегда получалось!..
Зверь пожимает плечами, разводя в стороны огромные лапы. Теперь я тоже вижу, что он мерцает. Скоро он истает совсем, а за ним уйду и я. Оборотни всегда умирают так.
— Дядя Илья Алексеевич!!! — отчаянно кричит Хотару. — Не умирай!!!
Рядом рыдает Сэнго.
— Мы можем помочь? — спрашивают растерянные голоса. — А нельзя перелить кровь?
— Даже если бы у меня было оборудование, — подавленно отвечает доктор, — никакое переливание тут не поможет.
— Поможет! — рычит Айко. — Я знаю, какое поможет! Мой отец поверил мне! Герцог Коршун не умрёт, пока я жива! Ты будешь целить! — должно быть, она сейчас тыкает доктора в грудь: — Мы будем целить вместе!
— Но я вижу, у тебя тоже почти не осталось сил! Ты вычерпала даже свою жемчужину*! — кричит он в ответ. — Ты не сможешь вылечить даже насморк!
*Жемчужная сфера или звёздный шар — магический запас энергии, которую лисы берегут на крайний случай.
— У меня есть мои хвосты!!! — голос Айко страшен. — Если нужно, я отдам их все и стану простой смертной женщиной, но он будет жить.
Маленькие лисы перестали плакать.
— И я, — дрожащим голосом говорит Хотару. — Я тоже отдам свои хвосты.
— Что нужно делать? — спрашивает Сэнго.
— Дайте мне руки, девочки, — Айко холодна и решительна. — Закройте глаза. Сосредоточьтесь. Доктор, принимай!
И они закричали. Тонко, пронзительно. Так, верно, звучит настоящая боль. А доктор охнул и согнулся в три погибели. Теперь я тоже видел его — его прозрачная, мерцающая фигура переливалась, словно бутылка зелёного стекла, в которую залили пульсирующий свет.
— Исцеляй! — прохрипела Айко сквозь стиснутые зубы.
И в меня хлынула жизнь!
Я смотрел на суетящуюся фигурку доктора и понимал, что в этот раз смерть прошла так близко, что шерсть на загривке от её дыхания поднялась.
Хотел сказать: «Хватит, теперь сразу не помру, дотерплю до Бидара», — но язык отказывался ворочаться во рту. Или это всё из-за того, что я пока не пришёл в себя, и всё происходящее — тот самый тонкий план, о котором иногда толкуют?
Во всяком случае мой Зверь выглядел куда как лучше, перестал мерцать и произносить трагические прощальные речи. По правде говоря, сейчас вообще никто не говорил. Доктор перестал суетиться, замер, поднявши руки, и сиял сейчас совершенно нестерпимо.