Колибри
Шрифт:
Маленькие крепко сжатые кулачки прижались к подбородку и зубам, мисс Абигейл подошла ближе. Ее грудь словно попала в огромные тиски. Как его разбудить? Что ему сказать? Может, ей дотронуться до него? Может быть, сказать: «Мистер Дюфрейн, проснитесь и займитесь со мной любовью»? Как глупо, что она даже не знает, как к нему обратиться. Внезапно она почувствовала себя ужасно неуклюжей и непривлекательной и поняла, что он несомненно скажет ей идти обратно наверх, и она умрет от унижения.
И все же она прошептала его имя. Или проскулила?
– Д... Джесси? – Звук был
Он сонно повернул голову на подушке. Глаза его не были видны мисс Абигейл, но луна оттеняла мужественные линии его лица. От усов оставалась темная, манящая тень. Джесси опустил подбородок и взглянул поверх груди. Увидев Абигейл, он натянул простыню на себя.
– Эбби? Что случилось? – спросил он сонно, еще не совсем придя в себя, и поднялся на локтях.
– Д... Джесси? – дрожащим голосом проговорила Абигейл, внезапно позабыв, что хотела сказать. Это было ужасно. Просто ужасно. Хуже, чем любая обида, нанесенная им, и все же она продолжала стоять, сжав кулаки и поднеся их к подбородку.
Но он понял. Понял по той дрожи, с которой она произнесла, наконец, его имя. Он сел, натянул простыню еще больше, и свесил одну ногу через край кровати.
– Что ты здесь делаешь?
– Не спрашивайте... пожалуйста, – начала она. Их окружала безмолвная ночь, время, казалось, остановило свой бег, пока из кремовой ночи не донесся тихий, низкий, понимающий голос Джесси.
– Мне не надо спрашивать?
Она сглотнула и покачала головой, не в силах говорить.
Он не знал, что делать: он знал, что должен сделать.
– Отправляйся обратно наверх, Эбби. Ради Бога, уходи. Ты не понимаешь, что делаешь. Мне не следовало давать тебе это шампанское.
– Я не пьяна, Джесси. Я... Я не пьяна. И я не хочу возвращаться наверх.
– Это не нужно тебе в твоей жизни.
– В какой жизни? – задыхаясь спросила она. Сердце Джесси сжалось от угрызений совести из-за того, что он лишил ее спокойствия, которое всегда у нее было.
– Жизни, которой ты всегда гордилась, жизни, которую я не хочу разрушить.
– Я так много раз думала, что знаю, что может разрушить мою жизнь. Моя мать всегда предупреждала меня, что ее могут разрушить мужчины вроде Ричарда. Когда она умерла, а он уехал, я гадала, как существовать изо дня в день посреди этой пустоты. Потом в мой дом пришел человек по имени Дэвид Мелчер, и я снова обрела надежду, но...
– Эбби, я пытался извиниться за это. Я знаю, мне не следовало выгонять Мелчера. Прости.
– Да, вам не следовало, но вы это уже сделали, и он уехал и никогда не вернется. И мне надо... я...
Она стояла как манекен, лунный свет окрасил ее в цвет слоновой кости. Руки были прижаты к дрожащим губам.
– Эбби, не говори так. Ты была права вечером за ужином. Я действительно ценю все твои старомодные моральные принципы, в противном случае я давно бы овладел тобой. Я не хочу стать тем человеком, который повергнет их в прах, поэтому возвращайся наверх, а завтра я уеду.
– Неужели вы думаете, я не понимаю этого! –
Джесси вскочил с кровати, обмотался простыней и подсунул ее под мышки.
– Черт побери, это не честно! Я не хочу быть единственным человеком, ответственным за твое падение! – Он со злобой потянул простыню, но она застряла под матрасом, удерживая его рядом с кроватью. – Я лежал здесь, думая о тебе часами, после того как отправился спать, и понял, чт о ты была на все сто процентов права по поводу мотива моих поступков. Не знаю, что именно в тебе заводит меня. Однажды я хотел совратить тебя, но в следующую минуту я проклинал весь белый свет, потому что ты ст оль ангельски чиста, что, совратив тебя, именно я был бы конченым человеком. Ты знаешь это и используешь против меня.
Да. Она знала. Но переступила через свою гордость и заговорила напряженным шепотом.
– Значит, вы отвергаете меня?
О Боже, подумал Джесси. О Боже, Эбби, не делай этого со мной, когда я пытаюсь поступить благородно впервые за всю свою жизнь!
– Эбби, после этого я не смогу жить в согласии сам с собой. Ты не какая-нибудь дешевая шлюшка, таскающаяся по железнодорожным лагерям.
– А если бы я была ею, мне можно было остаться?
Ее жалобная мольба отдавалась в Джесси болью желания. Какого черта я ее отталкиваю, начал он ругать себя, гадая как бы им выбраться из этой ситуации. Ее моральные устои и моральные устои ее матери перестали существовать, но – что за ирония – он теперь должен был сам выступить от имени матери, которую критиковал раньше.
– Эбби, – начал он ее увещевать, – ты не можешь потому, что ты – не она. Ты понимаешь разницу? – Неужели она не понимает, что делает с ним, стоя здесь трепещущая, укутанная в лунный свет? – Ты возненавидишь меня потом, точно также, как ты возненавидела Ри– чарда. Потому что я уйду, Эбби. Я уйду, и ты знаешь это.
– Разница в том, что теперь я знаю это заранее.
На груди Джесси выступил пот, он натянул простыню, обернутую теперь вокруг бедер так, что она врезалась в кожу.
– Но ты знаешь, кто я такой, Эбби.
Она гордо подняла подбородок, хотя и дрожала всем телом.
– Да, вы Джесси Дюфрейн, фотограф, повидавший жизнь в ее настоящем свете. Но сейчас именно вы пытаетесь убежать от реальности, а не я.
– Ты чертовски права, я пытаюсь убежать. – Его дыхание было прерывистым, словно он действительно бежал. – Но причина в тебе. Завтра утром ты увидишь все в другом свете и возненавидишь меня.
– А вас это заботит? – осмелилась спросить Эбби, оборонительно приподняв подбородок.
– Да, чертовски заботит, в противном случае я бы не стоял сейчас, споря с тобой, обернутый в эти простыни, как застенчивый школьник!