Колибри
Шрифт:
– Не настало ли время спросить, не хочу ли я посмотреть твои работы? – саркастически заметила она.
Джесси удивил ее, ударив в ладоши и воскликнув:
– Отличная идея! Они как раз все здесь.
Невозможно в это поверить, но он воспринял это всерьез и сел на корточки рядом с тремя огромными чемоданами и начал расстегивать ремни на них. Абигейл поняла, что это, должно быть, его фотографии, о которых он часто упоминал.
– Я пошутила, – сказала она более мягким тоном.
– Я знаю. Подойди и посмотри. Мне давно хотелось, чтобы ты посмотрела
– Ты говорил, что не делаешь портретов.
– Не делаю, – сказал он, подняв взгляд, сидя на сложенных ногах и уперев руки в бока – только твой.
– Он открыл первый чемодан и начал вынимать слой бархатных прокладок, окружавших большое число тяжелый стеклянных фотографических пластинок, потом сами пластинки.
– Давай, Эбби, не будь такой упрямой и несговорчивой. Я покажу тебе, что такое строительство железной дороги.
Ей было любопытно посмотреть на фотографии, но она по-прежнему медлила в нерешительности. Он так много раз обезоруживал ее до этого.
– Давай.
Он вытянул вверх руку, словно хотел притянуть ее к себе, к стеклянным прямоугольникам. У Джесси был очень трогательный и даже немного гордый вид, ожидая, когда она присоединиться к нему. Не обращая внимания на предложенную руку, она присела на корточки и сразу же стала смотреть фотографии. На первой был изображен не поезд, а торговое судно с прямыми парусами.
– Думаю, у этого корабля будут некоторые проблемы с передвижением по рельсам. – заметила она.
Джесси рассмеялся, взял фотографию в руку и, стерев с нее рукавом пыль, улыбнулся.
– Это «Нантакет», в тысяча восемьсот шестьдесят третьем он добрался из Филадельфии в Сан-Франциско ровно за сто двенадцать дней. «Нантакет» привез первые два паровоза.
– Паровозы? – изумленно спросила Абигейл, против воли заинтересовавшись.
Джесси коротко улыбнулся в ее сторону, но фотографии интересовали его все-же больше.
– Все доставлялось кораблями, и все – через мыс Горн: паровозы, рельсы, костыли, стыковые накладки, стрелочные крестовины – все, кроме дерева для шпал и эстакад.
Стыковые накладки? Стрелочные крестовины? Он говорил так, будто разбирался, о чем говорил. Его глаза восхищенно горели – такого Абигейл никогда раньше не видела у Джесси. В следующий момент он указал на изображение локомотива, который везла изящная речная шхуна. Ее кормовое гребное колесо вспенивало воды у пристани Сакраменто.
– Железной дороге пришлось полагаться на речные пароходы, – объяснил Джесси. – Пристань была построена специально для перевозки грузов для железной дороги, а потом жизнь на ней замерла.
Джесси разглядывал фотографию, и Абигейл не могла не тронуть печаль, сквозившая в его глазах. Он, может быть, даже забыл, что Абигейл была в комнате. Он стер пыль пальцами. Абигейл увидела в Джесси вещи, которых раньше не замечала.
Не спуская глаз с изображения, он пустился в воспоминания.
– Когда я был мальчишкой,
В его голосе, в его касании кончиками пальцев стекла пластинки были одновременно страсть и жалость, и это глубоко тронуло Абигейл.
Следующими были изображения эстакад, их ромбовидные фермы убегали вдаль, в сердце гор или в бездны ущелий.
– Иногда железнодорожники сжигали их, – размышлял вслух Джесси, нахмурившись, не в силах отогнать плохие воспоминания.
Потом показалась фотография, где сотня чернорабочих, как муравьи, таскали деревянные носилки вдоль бесконечных эстакад. Джесси рассказывал о каждой фотографии, часто улыбался, иногда хмурился, но всегда был с головой поглощен ими, что поражало Абигейл все больше и больше.
– Это Чен, – сказал Джесси о прищурившемся, вспотевшем китайце.
Абигейл посмотрела на некрасивое, грубое лицо и потом перевела взгляд на Джесси, который улыбался каким-то хорошим воспоминаниям.
– Кожа Чена действительно была желтой, как я слышала? – спросила Абигейл озадаченно.
Джесси мягко засмеялся и почти для себя сказал:
– Нет, скорее цвета земли, которую он несет в носилках, никогда не жалуясь, всегда с улыбкой. – Джесси снова смахнул пыль рукавом. – Интересно, где теперь старина Чен.
Там были изображения туннелей с куполообразными сводами, сулящие что-то недоброе, уходящие в черную бесконечность – они заставили Эбби содрогнуться. Были палаточные города, о которых ей как-то рассказывал Джесси, запечатленные в лучах солнца, в слякоти, во время обеда, во время драки, даже во время танцев– мужины танцевали с мужчинами в конце ненастного дня. Над этой фотографией Джесси рассмеялся, вспомнив те хорошие времена, как наяву, и слился в мыслях с ними. Были лица, испачканные илом, обнаженные торсы, склонившиеся над молотками, пузатые сановники в безупречных шелковых костюмах с часами с золотой цепочкой, выделявшиеся на фоне потных, испачканных, уставших чернорабочих. Были ухоженные руки, держащие золотой костыль, и грубая, узловатая рука, указывающая на гору булыжников, по которой с остервенением карабкались люди.
– Это Вил Фентон, – сказал Джесси тихо. – Он был отличным парнем.
Эту пластинку Джесси не стал очищать от пыли. Он молча смотрел на нее, боль отразилась на его лице, Абигейл проглотила вставший в горле комок, ей захотелось положить ладонь на руку Джесси, разгладить напряженное, горькое выражение на его лице. Джесси, подумала она, что еще есть у тебя внутри, о чем я и не догадываюсь? Она взглянула на его длинные пальцы, лежавшие на бедрах, и снова на руку Вила Фентона на фотографии.
Эбби видела перед собой галерею контрастов, добросовестные отчеты, какой ценой удалось связать два американских побережья железной дорогой, как работали и как получали прибыли, образный рассказ человека, который испытал на себе и то, и другое – и потери и прибыли – и который знал цену им обоим.