Колдун и Сыскарь
Шрифт:
Сыскарь, хоть и был крещён в православие и даже со времён службы в армии носил нательный серебряный крест на кожаном шнурке, назвать себя очень уж верующим и тем более воцерквлённым человеком не решился бы. Какое уж там воцерквление, если за всю жизнь исповедовался и причащался лишь единожды — тогда же, в армии. И то лишь благодаря мягкой настойчивости и горячей убедительности их военного священника — отца Николая, который в свое время сам прошёл снайпером Афган и как никто понимал все страхи и сомнения неокрепшей солдатской души. И крещёной,
Сейчас, подъезжая по уже почти совсем освободившемуся от плотного потока машин Калужскому шоссе к Ракиткам и думая о предстоящем деле, Андрей невольно вспомнил и отца Николая. Классный был мужик. И настоящий русский батюшка. Хотя почему — был? Будем надеяться, жив и по-прежнему служит. Сколько ему сейчас — чуть за пятьдесят? Ерунда. При его-то здоровье и фактуре. Самый расцвет. Хорошо бы встретиться, поговорить. Вот кому бы точно с удовольствием исповедовался и от кого принял причастие — так это от него. Хотя, наверное, и неправильно так думать. Или правильно? Есть же у людей духовники! Но это у тех, кто стремится. А я уж и не помню, когда в церкви был последний раз…
Вот и Ракитки.
Андрей зарулил на стоянку, выключил двигатель, вышел из машины и, машинально отметив время (двадцать три часа двенадцать минут), направился ко входу на кладбище.
И ворота, и калитка были уже закрыты. Что ж, всё правильно, нечего шастать по кладбищу ночами. Но ему — нужно. Он поискал глазами и обнаружил кнопку звонка. Нажал, отпустил и снова нажал и отпустил.
Охранник появился быстро.
Будто специально сидел и ждал, когда я позвоню, подумал Сыскарь, прикуривая сигарету и глядя поверх огонька зажигалки на приближающуюся массивную фигуру.
— Чего трезвонишь? — с усталой ленцой осведомился охранник, подходя к калитке. — Кладбище закрыто, завтра приходи.
— Не могу завтра, — сказал Сыскарь. — Уезжаю. Надо сегодня. Да ты не волнуйся, командир, только с другом попрощаюсь. Минут десять-пятнадцать, не больше.
— Говорю же — закрыто! — повысил голос охранник.
— А ты открой, — усмехнулся Сыскарь и протянул сквозь прутья руку с зажатой между пальцами купюрой.
Подсвечивая дорогу неоднократно испытанным галогенным карманным фонариком (только сегодня поменял батарейки), Андрей быстро нашёл могилу Ивана.
Её уже слегка прибрали. Исчезли букеты увядших цветов, остались лишь два искусственных венка и табличка, на которой белой краской были выведены фамилия с именем отчеством и две даты — рождения и смерти.
— Ничего, Вань, — сказал Сыскарь. — Поставим тебе скоро нормальную оградку и памятник.
Он выключил фонарик и спрятал его в карман лёгкой кожаной куртки (вечер был довольно прохладным), достал плоскую флягу с хорошим виски двенадцатилетней выдержки, огляделся, присел на металлическую перекладину ограды соседней могилы. Отвинтил крышку.
— Такие дела, Вань, — сказал. — Объяснился я со Светланой. Признался. И замуж позвал. Она согласилась. Уверен, ты за меня радуешься, друг. И я помню о нашем
Он поднялся и продолжил:
— Приглашаю тебя на свадьбу, друг. Через неделю, в Кержачи. Знаю, явиться ты сможешь лишь в бестелесном, незримом виде, если сможешь вообще. Но ты всё-таки приходи, мы со Светланой будем ждать. За это и выпьем. И ещё за то, чтобы тебе там, где ты сейчас, было хорошо.
Он запрокинул голову к тёмному небу и сделал небольшой глоток. Завинтил крышку, спрятал флягу, достал сигарету и зажигалку. Налетел порыв тёплого ветра, зашумели кроны деревьев в близкой роще.
Сыскарь повернулся спиной к могиле, прикрывая от ветра огонёк зажигалки, прикурил, обернулся назад и чуть не выронил сигарету из губ.
В слабом свете далёких фонарей и пробивающейся сквозь неплотные облака луны ему показалось, что земля на могильном холмике пришла в движение.
Ерунда какая. Это всего лишь шевелятся тени от веток деревьев. Вот она — роща, в трёх шагах. Что получается? Ветер качает деревья, луна хоть и плохонько, но светит. Значит, есть тени от веток. Они шевелятся и…
Качнулась и упала металлическая табличка на штыре. Могильный холмик, оседая на глазах, с шорохом посыпался вниз, как будто где-то там, под землёй, ни с того ни с сего образовалась изрядная пустота.
Рука машинально потянулась к «Грачу» в наплечной кобуре (постоянное ношение оружия давно стало привычкой), но вовремя опустилась. Пистолет здесь на фиг не нужен.
Но, что, прости господи, за херня?
Он шагнул ближе, достал фонарик и посветил.
Шшшш-хрр-рр-шш… — осыпалась и осыпалась земля.
Вот уже и нет холмика, вот уже вместо него — впадина, и оттуда, из впадины, медленно появляется, будто выталкиваемый из-под земли неведомой силой… Гроб!
— О, господи… — прошептал Сыскарь, сделал шаг назад и быстро огляделся по сторонам.
Ни души.
А как ты хотел? Сказано было охране не тревожить, вот она и не тревожит. Входит в положение. За соответствующую мзду. Но как такое возможно? Землетрясение, которого он не заметил? Какой-нибудь нежданный геологический провал? Карстовые, или как там их, пустоты? Блин с чебурашкой, этого мне ещё только не хватало. Сходил, называется, к другу на могилку…
Тем временем гроб поднялся из-под земли весь и замер. Изнутри раздался глухой удар, после которого с крышки посыпались комья земли. Затем второй и третий. Заскрипели нехотя выходящие из дерева гвозди. Приподнялась и отвалилась в сторону крышка. Покойник Иван Лобанов сел, повернул голову и посмотрел на друга пустым взглядом залитых тьмой глаз.
Сыскарь не был трусом. Но тут ноги сами сделали два мелких быстрых шага назад, споткнулись о низкую ограду соседней могилы, и он полетел наземь спиной назад.