Когда боги спят
Шрифт:
Рано или поздно, но подобные сомнения могли возникнуть и в голове Артембара, поэтому царедворец хотел подсказать ему разумное объяснение "неразумного" поведения Бардии, на случай, если ветеран Астиага сам не сможет найти его. "Раз Камбиз желает, чтобы смерть царевича осталась до поры до времени тайной для персов, значит, о ней пока никто не должен догадываться!" - думал смотритель царского дворца.
– Внизу, в ущелье, пасется наш табун, и Бардия в любое время дня и ночи может взять там любого скакуна. Кто посмеет отказать ему? Наверное, так оно и было на самом деле, не стоит даже проверять. Я уверен, что Бардия, расстроенный этим ужасным письмом нашего владыки, поспешил тотчас же отправиться к нему, забыв о существовании остальных обитателей Сикайтавати. Насчет телохранителей... Царевич сюда прибыл всего лишь с двумя копьеносцами.
Губару хотелось как можно больше побыть в опочивальне, что-то неосознанное, тревожное удерживало здесь вельможу. И когда он увидел маленькое красное пятнышко на белом рисунке ковра, его внимание сразу же отключилось, и он больше не слышал начальника крепости. "Все-таки, как я и подозревал, нить жизни Бардии оборвана именно здесь, в этой попчивальне, подумал он.
– Но как убийцам удалось вынести труп? Прексасп не мог довериться воинам, стоявшим в ту ночь на страже, да и как он мог узнать заранее, кто именно будет охранять царевича?! Значит..." Губар подошел к оконному проему и выглянул наружу - внизу был мощенный камнем двор крепости. "Неужели Прексасп оставил тело Бардии здесь, в опочивальне, надеясь, что сюда никто не посмеет войти?! Но ведь он оставил письмо Камбиза на видном месте, рассчитывал как раз на то, что кто-то его обнаружит! Как же мог Прексасп, если он не заручился помощью демонов, проникнуть сюда, убить царевича, вынести тело так, что икто его не заметил?! Конечно же, как я не догадался об этом раньше! К спальному покою подходит потайной ход, и Прексасп знал о нем! Вот и вся разгадка! А письмо понадобилось ему для того, чтобы убедить обитателей Сикайтавати в том, что царевич цел и невредим и торопится сейчас в Мемфис к Камбизу!"
– О чем ты задумался, Губар?
– услышал он словно издалека голос Артембара. Тот опять стоял в дверном проеме и ждал его с нетерпением. Нам больше не следует здесь оставаться...
– Если ты торопишься, Артембар, то иди, успокой воинов, да и сам отдохни, ведь ты не сомкнул глаз за всю ночь. А я, с твоего позволения, побуду здесь немного. Быть может, мне удастся найти еще что-нибудь, например, письмо самого царевича, в котором он предупреждает тебя о своем поспешном отъезде.
– Проще было разбудить меня и предупредить, что он решил покинуть Сикайтавати, - проворчал уже совсем успокоенный Артембар, недовольный, однако, желанием Губара задержаться в спальном покое. Но ветеран чувствовал себя обязанным царедворцу, и поэтому не мог ему отказать. Только не задерживайся слишком долго.
Оставшись один, вельможа без труда обнаружил потайной ход. Откинув тяжелый настенный ковер, он увидел отверстие лаза, замурованное двумя объемными прямоугольными блоками из розово-коричневого туфа. Эти блоки, с виду массивные, но на самом деле легкие настолько, что их без труда поднял бы один человек, заметно отличались своей окраской от остальной стены. Убедившись, что потайной ход существует и его догадка верна, вельможа поторопился покинуть опочивальню. Душа царевича где-то здесь: еще сегодня и завтра она будет рядом с телом Бардии, ведь только на четвертый день может она отправиться на небо, где присоединится к остальным душам, тем, что движут планеты по их извечному пути среди мерцающих звезд. И не стоит смертному нарушать ее покой, ведь душа способна слышать и понимать все, о чем говорят поблизости!
В этот день Сикайтавати напоминал собою сонное царство - спали все, в том числе и воины, сопровождающие Губара. Ничем не нарушаемая тишина царила в крепости, и вельможа проводил томительные часы в отведенному ему покое в ожидании, когда его телохранители выспятся и он сможет отправиться в обратный путь. Непривычное бездействие томило его, он вновь и вновь возвращался мысленно к последним событиям, благодаря которым удалось ему проникнуть в тайну царя.
"Значит Бардия готовил мятеж... Но кто они, эти великие, в ком даже царевичу удалось распознать своих единомышленников и затем привлечь на свою сторону? Кто они, эти великие, не испугавшиеся гнева Камбиза?! Я знаю не одного и не двух оросангов царя, кто желал бы видеть на высоком троне Персиды добросердечного Бардию. Но разве кто-нибудь из них, даже самый смелый и отчаянный, решится высказать вслух свое тайное желание? Они не сделают этого даже опьяненные вином, опьяненные золотистой
И все-таки, несмотря на решительность наших оросангов и великих, я уверен, что планы Бардии были построены не на песке, они не были прихотью слабоумного. Решись он выступить против Камбиза, успевшего противопоставить себе многих и многих, и вся Персия, а за нею и Мидия поддержала бы царевича. И он решился, к моему большому удивлению. Этот царевич был не так прост, каким казался многим, и мне в том числе...
Да и персида не так прочна, как я думал об этом раньше. А сейчас, когда один сын Кира мертв, а другой в любую минуту может отправиться ему вслед там, на песчанных берегах многоводной Пиравы, трон Персиды окажется незанятым. И тогда... И тогда держава Ахеменидов развалится, как брошенная на землю вязанка дров. Если огни восстаний вспыхнут одновременно во всех сатрапиях, персы окажутся бессильны их потушить...
Зародившись в Сикайтавати, слух о том, что царевич отправился в Мемфис после получения письма от венценосного брата, может побудить заговорщиков к решительным действиям. Кто из них будет сомневаться, что царевич обо всем расскажет грозному владыке и назовет их имена? И сейчас все зависит от того, были они связаны между собой, знали они друг друга как участников будущего мятежа, или смерть Бардии прервала все связи между ними. Никто из великих не решится в отдельности на выступление, но если их четверо, или хотя бы трое, и они объединятся... Это будет тем первым камешком, который рождает лавину в горах. Власть над Персидой - о, это цель, заманчивая для многих. Кто бы не рискнул своей жизнью, свободой, достоянием, жизнью и свободой близких в надежде заполучить в свои руки и стать господином Азии? И я готов решиться на смертельный риск, но... меня никто не поддержит ни в Персии, ни в Мидии, разве что брат мой, Гаумата... Постой, Гаумата!
– Губар вскочил со своего ложа, - Гаумата! Вот кого не составит труда возвести на высокий трон Персиды! И как я мог забыть, что мой брат как две капли воды похож на царевича! Видно, сами боги хотят, чтобы Гаумата отнял власть у Камбиза, отомстив ему за старую незаслуженную обиду!"
Проверив, по-прежнему ли письмо Пирхума у него в поясе, Губар со всею поспешностью покинул опочивальню. Идея, зародившаяся в его голове, требовала быстрых и решительных действий. Он нашел своих воинов спящими в караульном помещении, тотчас же разбудил их и велел собираться в дорогу. Он сам нашел начальника караула и приказал ему открыть ворота, пока его воины приводили себя в должный порядок. Губара жгло нетерпение, чувство уже давно им забытое.
Гаумата! Губар понимал, что только от решительности и бесстрашия брата зависело сейчас, сможет ли державой, которую выпестовал Дейока, вновь править мидиец, пусть даже на первых порах под личиной перса!
В месяце тайгартиш [месяц, соответствующий маю-июню (древнеперс.)] исполнилось четыре года, как Гаумата не появлялся ни в Сузах, ни даже в Экбатанах. Стыдясь увечья, которое нанес ему Камбиз в порыве гнева, маг предпочитал не отлучаться далеко от своего жилища на берегу горной речки, посвятив все свое время чтению глиняных табличек, доставленных его дедом из разрушенной воинами Киаксара Ниневии, и наблюдению за движением планет среди ночного неба. Лишь изредка выбирался маг в крепость Пишияувади, чтобы навестить своего отца, начальника этой крепости, выстроенной у подножия горы Аракадриш.
В месяце тайгартиш исполнилось четыре года, как Губар в последний раз видел своего обиженного судьбой брата, простившись с ним за городскими стенами Суз. Неотложные дела, обязанности смотрителя царского дворца и распорядителя почты, прибывающего ежедневно со свех концов огромной державы, не позволяли ему покинуть Сузы даже на несколько дней, чтобы навестить родные места, прижать к груди своих престарелых родителей и наговориться вволю со своим умным, наблюдательным и начитанным братом, который обрек себя на добровольное заточение в своем тесном жилище на берегу холодоструйной речки, зародившейся в снегах вечно лохматой горы.