Кодекс Люцифера

Дюбель Рихард

Священник сделал шаг вперед, будто хотел просто обойти обоих мужчин. Никлас Вигант и Себастьян Вилфинг взялись за руки и преградили ему дорогу. Агнесс затаила дыхание. У обоих стариков был такой вид, что они скорее дадут себя убить, чем позволят темному священнику пройти еще хотя бы немного.

Она увидела, как человек в шапочке медленно кивнул Ей очень хотелось высунуть в окно кулак и закричать: «Пошел прочь, дьявол!» Однако ей хватило благоразумия промолчать, хотя и пришлось для этого схватиться за оконную ручку с такой силой, будто она хотела ее вырвать.

Темный человек отвернулся, не говоря больше ни слова. Черное одеяние слилось с его тенью и пропало в темноте, царившей за пределами светового круга у входа в дом.

Затем монах обернулся и бросил взгляд через плечо и наверх – будто почувствовал там присутствие Агнесс. Она хотела отступить в темноту комнаты, но тут их взгляды встретились, и она замерла на месте. У нее больше не было ног, которые могли бы унести ее прочь. Все, что у нее осталось, – это душа, а она не исчезла в тот же момент лишь потому, что ее удержали глаза темного священника. Она не видела ничего, кроме его взгляда; не слышала ничего, кроме гулкого стука собственного сердца, будто раздававшегося в просторном безлюдном соборе. Позднее она спрашивала себя, мог ли человек внизу, на улице, вообще разглядеть ее, но в тот момент у нее не было ни капли сомнений, что он узнал ее. И она тоже его узнала.

Темным священником был Киприан Хлесль.

В доме все угомонились лишь тогда, когда на улице раздались крики стражников, совершавших обход: «Все в порядке!» На самом деле ничего не было в порядке. Агнесс лежала на своей стороне кровати, старалась дышать ровно и не задохнуться от громкого стука сердца. В первый раз Агнесс заметила, что голос Себастьяна Вилфинга-младшего, когда тот волновался, становился таким же высоким, как и у его отца. Она могла разобрать каждое слово, начиная с первоначально загадочной тирады о том, что ни на кого нельзя положиться и что каждый судья в Вене держит нос по ветру, вместо того чтобы принюхиваться, не нарушает ли кто закон, и заканчивая потоком удивительно разнообразных ругательств в адрес юного господина Хлесля, непременно снявших бы нимб с головы юного господина Вилфинга, этого примерного и горячо любимого зятя, если бы это слышал еще кто-нибудь помимо мужчин, которые его и так хорошо знали. Когда все наконец высказались, дом буквально дрожал от ненависти, выпущенной на свободу на втором этаже.

Горничная засопела и зачмокала во сне. Агнесс прислушалась к потрескиванию деревянных перекрытий, начавшемуся, когда неверное тепло внутри дома начало сдавать позиции февральской стуже; к пощелкиванию жуков-древоточцев в балках; к приглушенным звукам, говорившим ей, что еще не все обитатели дома спят.

Стук сердца Агнесс, казалось, усилился, когда она медленно выпрямилась в постели. Она никогда не отдавала себе отчета в том, как громко скрипит кровать, если не лежать на ней неподвижно. Ровное дыхание горничной неожиданно прервалось, и Агнесс замерла, не решаясь даже сглотнуть. Женщина начала похрапывать. Агнесс спустила ноги с кровати и стала на ощупь искать туфли. Лишь когда холодная кожа обхватила ее ноги и все тело покрылось мурашками, Агнесс рискнула снова вздохнуть. Стук сердца гулко отдавался у нее в ушах.

Девушка встала с кровати – деревянный пол заскрипел. Она чуть не разрыдалась от напряжения. Путь к двери занял целую вечность и к тому же был полон неприятных сюрпризов: неровностей, о которые она спотыкалась, плохо закрепленных и потому скрипевших половиц, полостей под паркетом, из-за которых даже шаги кошачьих лапок стали бы слышны во всем доме. Когда Агнесс дошла до двери, она уже не ощущала холода комнаты, щеки у нее горели. Сантиметр за сантиметром она осторожно отодвинула дверь, в ужасе закрывая глаза при каждом треске и скрипе, и очень удивилась, когда обнаружила, что сумела дойти до лестницы, никого не разбудив.»

На верхней площадке лестницы коптил голубой огонек светильника, заполненного рыбьим жиром, и, скорее всего должен был погаснуть через четверть часа; незадолго до этого к нему, шаркая ногами, подойдет полусонный слуга чтобы долить жира,

и обожжет себе пальцы. Господа Вигант и Вилфинг готовы были платить за снижение риска сломать себе шею на просторной лестнице во время ночного похода в уборную. На площадке лестницы второго этажа горел еще один светильник, а третий находился на первом этаже. Агнесс стала спускаться, как можно осторожнее нащупывая ногой ступеньки.

Входная дверь была двустворчатой и могла долго выдерживать атаки турок. Дерева почти не было видно под многочисленными железными гвоздями; запиралась она на кучу стальных полос, крючков и металлических задвижек, и на вырученные от их изготовления деньги кузнец мог целый год содержать всю свою семью: себя, жену, детишек и даже бездельника шурина. Агнесс схватилась было за засов, но затем остановилась. Она внезапно поняла, что, если она сейчас выйдет на улицу, чему-то придет конец – чему-то, что начало клониться к закату, когда они с Киприаном расстались у ворот Кэрнтнертор. Прошедшие с тех пор месяцы были лишь отсрочкой неизбежного. Вместе с тем сейчас начнется нечто новое. Ее руки ослабели, как у предателя, сидящего в каждом из нас и только ждущего подходящего момента, чтобы сообщить о себе, вылезти наружу и спросить: «Неужели так необходимо ставить на карту комфорт, огромный дом, богатого супруга, обеспеченное будущее? И ради чего? Кроме того, снаружи холодно, на тебе почти ничего не надето, и ты просто замерзнешь до смерти, не говоря уже о ночной страже, которая непременно появится именно тогда, когда ты будешь бежать по улице в одной рубашке. И только представь себе этот скандал в семье, которую ты до ceго дня награждала за их расположение плохим настроением, молчаливостью, приступами упрямства и постоянно угрюмым выражением лица».

Агнесс неожиданно поняла: что бы она ни сделала, это приведет к катастрофе, а единственно верный поступок – вернуться в постель и всю ночь повторять себе: «Я-не-знаю-никакого-Киприана-Хлесля-я-не-знаю-никакого-Киприана-Хлесля…»

Внезапно на ее сжатую в кулак руку легла чья-то ладонь, и, оставайся у нее хоть какие-то силы, она бы непременно завопила от ужаса.

– Проклятый запор срабатывает от пружинного механизма, – произнес голос у нее за спиной. – Если ты не знаешь этого, дверь тебе не открыть.

На ватных ногах Агнесс повернулась. В свете лампы в паре шагов от нее плавало лицо ее горничной, волшебным образом превратившейся в полумраке в ту юную девушку, с которой Агнесс познакомили в детстве, после того как ее предшественница вызвала неудовольствие Терезии Вигант. Пятнадцать лет – большой срок. Горничная грустно улыбнулась, на лице появились морщинки, и она вновь оказалась пожилой, всю ночь храпящей в кровати рядом с Агнесс женщиной, на которую всегда можно было положиться.

– Я принесла тебе плащ, – сказала служанка и набросила его на плечи обескураженной Агнесс.

– Это Киприан, – сообщила Агнесс. – Он пришел.

– Я знаю, детка. Со вчерашнего дня. Он расспрашивал о тебе, но я не могла открыться. Он стал священником.

Агнесс почувствовала, как с каждым ударом сердца на ее глаза наворачиваются слезы. А она еще раньше считала, что потеряла его! Теперь она точно знала, что это так. «Священник», – прошептала она.

– Я бы не советовала тебе выходить, – продолжала старая няня. – Но знаю, ты все равно пойдешь, так что не стану и пытаться удержать тебя. Хотя на твоем месте я бы не пошла. Наверное, именно поэтрму твоя жизнь всегда нравилась мне больше, чем моя собственная. Я люблю тебя, деточка, ты ведь знаешь. Если ты пойдешь к нему, то возможно, будешь несчастна. Но если останешься, то в любом случае будешь несчастна. – К безграничному изумлению Агнесс, женщина улыбнулась еще шире. – Кем бы ни был он и кем бы ни была ты, может, у вас и остался-то всего один час, чтобы провести его вместе. Иногда воспоминания об этом помогают продержаться целую жизнь. Поступай так, как подсказывает тебе Господь Бог.