Кодекс Люцифера
Шрифт:
Она с огромным трудом переносила обеды: молча сидела и слушала пустую болтовню окружавших ее людей, прекрасно знавших, что творится на душе одного из трапезничающих, и изо всех сил старавшихся и виду не подать, что замечают ее состояние. О чем они сегодня болтали? «Весна в этом году все никак не приходит. – А в Вене в это время уже можно найти первые подснежники. – Это все из-за того, что Прага лежит в низине, вот почему холод никак не уйдет отсюда. – Есть и плюсы: еще можно не бояться утонуть в слякоти на улицах. Не зря же говорят, что в Вене каждую весну в трясине тонут запряженные волами повозки вместе с самими волами, всем своим грузом и погонщиками и что их никогда не находят. – А когда начинает дуть первый теплый ветер и дрожат белые цветы, это значит, что весна наконец-то пришла. – Нуда, и сразу после этого твои подснежники тонут
В сердце Агнесс весна больше никогда не вернется. В нем царила зима с тех самых пор, как они сломя голову убрались из Вены и приехали сюда, в Прагу; и ледяной холод, когда она вспоминала о том, как Киприан предал ее и нарушил данное ей обещание. «Виргиния? Мало ли чего я вчера наобещал?» И еще одно, самое горькое: «Мы не должны скрываться или сбегать. Нет, мы пойдем им навстречу». Однако вместо того, чтобы идти навстречу ее отцу и другим, Киприан взял ноги в руки. Не то чтобы она считала, что он поступил так из трусости. Нет, всему виной было его упрямство, его безжалостная непоколебимость, когда он начинал считать, что тот или иной поступок – единственно правильный или благородный. И никто не мог заставить его свернуть с избранного им пути, даже все святые, вместе взятые, не переубедили бы его. Все, что он сделал, он сделал для того, чтобы успокоить, умиротворить ее, пустить ей пыль в глаза своими клятвами, что он якобы изменил свое мнение и хочет убежать вместе с ней. На самом же деле верным было то, что он говорил ей раньше: он считал неправильным тайно исчезать, не получив родительского благословения. А уж если господин Хлесль считает что-то неправильным, то оно неправильно и есть, и все должны думать именно так! Разумеется, он солгал ей не по злобе душевной, а чтобы уберечь ее от волнений, смягчить боль осознания бессмысленности ее любви. Но от этого она только сильнее его ненавидела. Как же он владел собой, если улыбался, давая свои лживые обещания, прекрасно зная что выносит смертный приговор ее любви! Она ни секунды не сомневалась в том, что Киприан любил ее; но от этого ей было еще больнее. Ведь он не только ей, но и себе самому вонзил кинжал в сердце! Теперь она ненавидела его, но вместе с тем каждый день, проведенный вдали от него, был мрачным, полным бесцельно текущих часов.
Агнесс подумала о ритуале, венчающем обеды, во время которых она почти ничего не ела, хотя кто-нибудь клал ей еду на тарелку. Обыкновенно этим кем-то оказывался ее жених. Он обеспокоенно поворачивал к ней свое круглое белобородое лицо и почти каждый раз говорил: «Поешь хоть что-то, Агнесс. Ты так похудела!» Она же каждый раз отвечала: «Я не голодна». Он настаивал: «Ты должна больше есть, иначе на этом собачьем холоде совсем околеешь! Я очень за тебя волнуюсь, любимая».
«Любимая»!
С самого их приезда Себастьян был исключительно вежливым и предупредительным. Он молча терпел, когда она днями не показывалась из своей комнаты; не возражал, когда понял, что она и словом обменяться с ним не хочет; стойко сносил, когда она брала тарелку, куда он только что положил ей еду, и молча переворачивала ее вверх дном, так что содержимое вываливалось на пол. Когда Терезия Вигант резко ставила дочь на место, так что, казалось, температура в помещении падала еще на пару градусов, он вступался за Агнесс; когда Никлас Вигант пробовал уговорить ее, Себастьян просил его оставить дочь в покое.
Это был мужчина с чересчур большим для своего возраста животом, кривыми ногами, покатыми плечами и крупной головой, про которого можно было сказать, что он казался бы даже привлекательным, не будь на нем столько сала; лишь когда он улыбался, его черты приобретали намек на былое обаяние.
Со временем Агнесс заметила, что ее злость на Киприана сильнее, чем на Себастьяна, и этот факт ужаснул ее больше всех остальных. Она поймала себя на том, что ей все сложнее поносить про себя Вилфинга-младшего. Он ни разу не подошел к ней слишком близко, не прикоснулся, максимум, что он делал, – клал за столом руку на спинку ее стула. Если нужно было найти в Праге мужчину, который бы относился к своей невесте совершенно безупречно, по-рыцарски и с огромной любовью, то следовало навестить дом семейства Вилфингов и попросить позвать молодого господина.
Когда гул разговоров внизу неожиданно стих, Агнесс показалось, что наступившая тишина стала звенящей.
– Нет! – услышала она обычно спокойный голос Себастьяна Вилфинга-старшего, сейчас прозвучавший очень резко. Он пронзил два перекрытия из досок, соломы и паркета, как будто их не было вовсе. – Мы сами разберемся, как хозяева этого дома… – Голос его сорвался, и он пустил петуха.
Хозяев дома было двое: Себастьян-старший и отец Агнесс. В свое время они купили стоящие рядом дома вокруг треугольной площадки, в центре которой находился Золотой колодец, наняли рабочих, чтобы перестроить их, и превратили их в своего рода цитадель деловой хватки и партнерства, в которой расположились бы оба семейства вместе со слугами и служащими, даже если бы в доме Вигантов помимо Агнесс проживали и другие дети и если бы Себастьян Вилфинг не отправил своих младших отпрысков под присмотр одного монаха в Вене. С момента их приезда в Прагу здесь собралось блестящее общество, в котором Себастьян-младший играл роль хозяина дома, Себастьян-старший и Никлас Вигант держали бразды правления, Терезия Вигант с выражением лица, от которого скиснет самое свежее молоко, присматривала за происходящим, а Агнесс была песком в механизме этого искусно поддерживаемого процесса.
Девушка услышала шаги обоих пожилых мужчин на лестнице и замерла, подумав, что они направляются наверх к ней, но затем ей стало ясно, что они поспешно спускаются на первый этаж.
Случившееся так резко контрастировало с комедией последних недель, что Агнесс неожиданно охватило жгучее любопытство. Она выскользнула из постели, неслышно прошла по дощатому полу к окну и выглянула наружу. Если постараться, отсюда можно было разглядеть отрезок улицы прямо перед входом в дом. В свете, падающем из дверей, она увидела длинные тени, отбрасываемые тремя фигурами. Две из них принадлежали слугам, а третья стояла прямо напротив входа, но на расстоянии, на которое она, похоже, отбежала, спасаясь от двух других. Толстое стекло запотело от дыхания Агнесс, и она протерла его ладонью.
Третья фигура стояла посреди улицы не шевелясь, ее голову покрывал широкий треугольный капюшон, а лицо пряталось за толстым меховым воротником длинной судейской мантии. Она с изумлением поняла, что странный капюшон на самом деле представлял собой шапочку духовного лица, а следовательно, стоявший перед домом человек был священником.
Увидев, как ее отец и Себастьян Вилфинг-старший вышли на улицу и остановились прямо перед священником, девушка осторожно отодвинула засов и тихонько приоткрыла окно. В помещение ворвался холод, и она только сейчас поняла, что стоит в одной рубашке.
– Ты не можешь войти сюда, – услышала она слова своего отца и неожиданно вспомнила монаха-доминиканца, который почти целую жизнь тому назад появился в их венском доме и встретил радушный прием ее отца. Агнесс заметила, что непроизвольно отступила прочь от окна. Ее это так рассердило, что она сжала кулаки и снова подошла к окну. – Желание схватить что-нибудь потяжелее и сбросить с высоты десяти саженей прямехонько на эту шапку было почти непреодолимым. Она вспомнила ничего не выражающий взгляд, которым доминиканец окинул ее в отцовском поме в Вене, и вздрогнула от злости и страха.
Священник что-то пробормотал.
– Нет, – заявил Никлас Вигант. – Мое уважение к твоему платью так далеко не распространяется.
– Да как тебе вообще удалось нас здесь найти? – пропищал Себастьян Вилфинг, откашлялся и повторил басом: – …найти?
– Это не имеет никакого значения, Себастьян. Ему нельзя входить. Больше нельзя. Слишком многое случилось после его последнего посещения.
Агнесс изумленно прислушивалась к разговору. Она никогда бы не подумала, что ее отец станет препираться со своим старым товарищем времен его жизни в Испании, и, однако же, именно это она и услышала. И Себастьян Вилфинг полностью поддержал Никласа в этом. В душе девушки поднялось чувство, описать которое она бы ни за что не сумела. За исключением последних месяцев, Агнесс всегда была уверена в любви своего отца, а сейчас, похоже, она снова может в нем не сомневаться: этот доминиканец явился и превратил ее жизнь в груду развалин, и отец сейчас упрекает его за это и отказывает ему в гостеприимстве. Сердце у нее заколотилось. Она даже не заметила, что внутренний голос, почти автоматически протестовавший каждый раз, когда она думала о Никласе Виганте как о своем отце, на этот раз промолчал.