Ключи Пандоры
Шрифт:
Быть вестником смерти — гадкой птицей печали — Юле не хотелось. Однако ее мучила совесть. Кто знает, погибла бы Ирина в том случае, если она согласилась бы отвезти ее и Никиту на опознание в морг. Или она тоже лежала бы сейчас рядом с Ириной в холодильной камере с дыркой в голове? И еще неизвестно, не валяется ли где-нибудь в канаве искалеченное тело ее лучшего друга…
Думать об этом было страшно. Не думать — противно. Совесть дворовой собакой упрямо догладывала остатки здравого смысла и, кажется, побеждала. Воображение услужливо подсовывало одну картинку за другой, в которых пожилая, беспомощная Глафира лежала пластом
Деревня выглядела еще более пустынной, чем раньше. Остановившись у дома Глафиры, Юля поймала себя на мысли, что вот-вот по пыльной дороге пронесется перекати-поле, а усталый ковбой заунывно сыграет на губной гармошке. Но никто так и не вышел навстречу. И даже собака во дворе Глафиры никак не отреагировала на нежданную гостью. Юля не сразу поняла, что в доме что-то не так, и, лишь взглянув на окна, сообразила: ставни были закрыты в разгар дня.
Юля подергала калитку и убедилась, что та закрыта изнутри на длинную железную трубу. Она нащупала нагревшуюся за день железяку и потянула ее в сторону. Труба подалась с неприятным скрежетом. Юля дернула за веревку, почти истлевшую от времени, и калитка, как в сказке о незадачливой Красной Шапочке, отворилась. Подхватив пакет с продуктами, Юля осторожно вошла во двор.
Дом был заперт на амбарный замок. Юля зачем-то подергала его и огляделась по сторонам. Собачья будка была пуста. Брошенная рядом цепь напоминала мертвую змею. Воздух казался застывшим, словно фруктовое желе, спрессованное в мармелад. Его разрывало лишь жужжание надоедливых мух.
Позади скрипнула калитка. Юля резко обернулась и увидела Настасью. Старуха щурилась и, вздернув острый нос, водила головой, будто принюхивалась.
— Здравствуйте! — быстро сказала Юля. — А где хозяйка?
Настасья сморщилась и, всплеснув руками, с ходу начала причитать как на похоронах:
— Ой, беда! Глашка в больнице, с сердцем у нее плохо. Да и как не заболеть? Сперва внука убили, а потом и дочь бандюки застрелили. Ой, да что ж такое творится? Али ты не знала?
Последнюю фразу Настасья произнесла совсем другим, деловитым тоном, без особой скорби в голосе и попыталась заглянуть Юле в пакет.
— Что там у тебя?
— В какую больницу увезли Глафиру? — спросила Юля и спрятала пакет за спину.
— Дак в районную. Куда ж еще? А я тут за домом приглядываю. Курей себе забрала, собаку отвязала, нехай бегает, хоть хлеба дам, если прибежит! Ой, прям несчастья чередой пошли!
— Что-то еще стряслось?
Настасья поджала губы и, бросив опасливый взгляд по сторонам, прошептала:
— Михалыча нашего задушили. В ночь после того, как Глашке про дочь с внуком сказали, его и кокнули.
Юля похолодела.
— Кто ж его так?
— То лишь господу богу известно! — Настасья поджала губы и осенила себя крестом. — Участковый приезжал, полиция из города. Участковый сказал: вот до чего самогон доводит. Михалыч гнал потихоньку, тут без этого никак. Вроде как залез кто-то в дом да поживиться хотел, а Михалыч их застукал. Что ж с инвалидом не справиться? Вот и придавили!
Настасья опустила голову и с мрачным интересом стала разглядывать землю под ногами.
— Только кому
Настасья замолчала и снова уставилась на пакет с продуктами. Ее глаза жадно горели, словно она ни разу в жизни не ела копченую колбасу. И Юле стало ее жалко. Настасья напоминала дворнягу, дежурившую у ларька с шаурмой: слишком нахальную, чтобы отбежать подальше от тычков прохожих, слишком трусливую, чтобы подкрасться вплотную, и слишком злобную, чтобы позволить кому-то чуть более слабому позариться на ее кусок.
— Участковый ваш тоже в райцентре живет? — спросила Юля.
— Нет, это не нашенский был, из Болдырева. Село недалеко от райцентра, по трассе. Наш в Каменном Броде жил, только пропал недавно. Вроде утоп, лодку нашли, а его самого нет.
— Надо же! — изумилась Юля. — И участковый пропал? Тут у вас «Бермудский треугольник» какой-то!
Она направилась к калитке. Настасья поспешила следом, задвинула по-хозяйски железную трубу на калитке. Юля сунула пакет с продуктами старухе.
— Ой! — испугалась та. — А зачем?
— Просто так! Ешьте на здоровье!
Настасья заглянула в пакет, на миг задумалась, а затем нехотя протянула пакет обратно.
— Ты навестила бы Глафиру в больнице, а? И передачка сгодилась бы. Теперь навещать ее некому. Дочка с внуком на том свете, а мне отсюда не выбраться.
— Еще неизвестно, в каком она состоянии, — покачала головой Юля. — Может, у нее диета особая. Нет уж, я заеду сначала, с врачом поговорю, а после все, что нужно, куплю. Наверно, и лекарства понадобятся. Какое там лечение в сельской больнице? Так что берите продукты! Нечего их по жаре туда-сюда таскать!
— Храни тебя господь, милая! — перекрестила ее Настасья. — Молодая, а уважение к старикам имеешь! Помянуть бы Ирочку с Максимом надо… А когда похороны, не знаешь? Ой, да кто ж ими теперь заниматься будет?
— Не знаю! — мрачно ответила Юля. — Поеду! Пора мне!
Настасья долго стояла на дороге в клубах пыли и смотрела ей вслед. Юля отчаянно давила на педаль газа и вдруг поняла, что на душе стало легче оттого, что не она стала вестником печали.
Глава 9
Опорный пункт полиции в селе Болдырево находился вместе с почтовым отделением и фельдшерско-акушерским пунктом в одном здании. Недавно отстроенное, оно сияло свежей краской и новыми пластиковыми окнами. Но на дверях опорного пункта белела приклеенная скотчем записка: «Буду через час». На крыльце ФАПа в этот момент появилась старушка в белом халате, как оказалось, санитарка, и охотно пояснила, что Юля опоздала на несколько минут. Участковый только что куда-то уехал на мотоцикле.
Юля вздохнула и отправилась в районный центр, благо до него оставалось километров пятнадцать. Больница располагалась на окраине села, так что ее не пришлось долго искать. В приемном покое сидели с важным видом старушки в ярких фланелевых халатах и неспешно обсуждали цены на муку и гречку. Глафиры среди них не было. Юля поздоровалась и спросила: