Ключ от Дерева
Шрифт:
Яну показалось, что в этот миг Шедув хотел что-то сказать, и Травник тоже почувствовал перемену в следопыте и остановился. Но Ушедший по-прежнему молча смотрел на друида, его взор был спокойным и бесстрастным. Травник вздохнул.
– Я хочу найти убийц друида Камерона. Для этого мне нужно знать – какое отношение к этому имеешь ты, зачем ты его разыскивал и, самое главное, почему он отправился на встречу с тобой сюда, во владения литвинов и полян. Почему он покинул северные шхеры? Я хорошо знаю, что он не собирался возвращаться до конца войны, Камерон мне сам об этом говорил, когда уходил. Ты – единственный, кто все это может знать.
– Странно,
Ян с удивлением отметил про себя нотку иронии, исходящей от мертвого духа, Травник же никак не отреагировал на необычный тон Ушедшего.
– Пилигрим Камерон известен у вас как некогда могучий друид, ныне же – как простой миссионер, наивный мечтатель, который ушел на территории врага врачевать больных и увечных, забросил свое высокое ремесло и наплевал на судьбы мира, которые ему прежде частенько приходилось вершить. На Севере же его знают как бывшего врага, которому не суждено стать другом. Но в отличие от врагов, таких, как Ольгерд или Беркуть, с ним можно говорить, он не хватается за меч, хотя в последнее время Камерон был способен на многое… Именно поэтому твоего учителя избрали посредником северные правители. Союзные маги тоже согласились встретиться с ним, поскольку им знакомы его прошлые деяния не понаслышке.
– Ты говоришь о черных магах, живущих в горах свеев? – спросил Травник. Голос его был хриплым, и Ян почувствовал волнение друида.
– Когда я говорю о магах, я не различаю цветов, друид. У магов одна сущность, и каждый из них принимает ту или иную сторону в спорах людей, но лишь пока его дорога не расходится с людской. Огонь людей красный как их кровь, пламя мага – ослепительной белизны, но это – один из самых страшных цветов. Белый ли, черный – все это отсвет магического огня в людских глазах.
– Чего хотели от Пилигрима правители северных земель, Шедув?
– Ты усомнился в нем, друид? – вопросом на вопрос ответил Ушедший.
– Нет, – сказал Травник. – Я просто очень устал от разных дум.
«Надо же, а он мне казался просто железным, уверенным в себе без тени сомнения. Странно, я почему-то не испытываю сейчас ни страха, ни смятения, и этот страшный собеседник вызывает у меня только жгучий интерес и стремление разгадать, распутать этот клубок тайн. Я даже начинаю думать, как друид». Эти мысли стремительно пронеслись в голове Яна, но затем вновь его сознание прояснилось, и он опять был сторонним наблюдателем.
– Слушай же, друид, – произнес мертвый. – Некоторое время назад к правителю поморов пришли послы от непонятной державы. После краткой беседы было послано за правителями всех Северных земель, созвали союзников, также прибыли мечники, маги и даже чудины, которым никто на свете не доверяет. Они говорили с послами одну ночь, и наутро посланцы ушли. Почти сразу после их ухода меня вызвал к себе Монах, ты о нем наслышан. Он-то и дал мне поручение к друиду Камерону от правителей Севера, Фиордов и Приозерья.
– Война не завершена, – промолвил Травник. – Получить в это время секретное послание от врага – значит рисковать быть обвиненным в предательстве.
– Война далеко не завершена, – последовал ответ, – к тому же твой учитель жил уже не один год на земле врага, это ли не измена по вашим понятиям?
– Друид отвечает за свои дела только перед Кругом, а Пилигрим в последние три года уже ни перед кем не отчитывался.
– Так
«Как странно, мертвец дрожит от могильного холода…» – подумалось Яну неожиданно, и в ту же минуту дух сверкнул глазами и сделал шаг вперед.
– Помыслы твоего спутника открыты мне, друид, – почти выкрикнул доселе невозмутимый следопыт, и в Яне стала медленно подниматься злость.
– Он простой человек, и сам не властен над своими помыслами, – возразил друид.
– Однако он улавливает суть, этот твой простой человек, друид. А суть всего, что я тебе сказал, в том, что не может быть у одной вещи двух смыслов, не может зверь родить птицу. Я слышал, на Севере тех, что пришли послами, называют зорзами. Не могут такие люди ходить по земле, привыкшей менять тьму на свет, день на ночь. У них нет этих цветов, нет этих времен.
Дух остановился на полуслове, и Ян был готов дать голову на отсечение, что следопыт облизнул холодным языком пересохшие бескровные губы.
– У них другие цвета, друид, – свистяще, как змея, прошептал Шедув. – Другие цвета и другие времена. Они пришли все изменить. У них нет того, что люди именуют Добром и Злом, у них что-то свое…
– Они считают себя серединой? – спросил Травник.
– Они – совсем другое. Это – третий Мир.
– Третий Мир? – недоверчиво протянул Травник. – Впервые об этом слышу!
– Тогда готовься, друид. Скоро у тебя будет много поводов для раздумий.
– Это они пытались остановить Камерона?
– Иногда проще разрушить шаткий мостик между ненужными тебе берегами, – сказал Шедув, и его горящие глаза угасли. За его спиной взметнулся снежный вихрь, Шедув исчез, а перед Травником и Яном возникли две фигуры.
– Время на исходе. Что ты еще не спросил?
Один из явившихся был давешний Привратник, другой был облачен в белый плащ, и на его плечах и голове лежал снег. Ян покосился на Травника, и друид успокаивающе кивнул, однако от Коростеля не ускользнули замешательство и даже нотки растерянности в задумчивой музыке глаз друида.
– Я хотел узнать о судьбе родителей человека, который рядом со мной, – сказал Травник. – Мортас обещал включить их в плату, если они отыщутся.
– Мне известно об этом, Служитель, – промолвил Привратник, – но найти мужчину и женщину мне не удалось, чему я весьма удивлен. Их нет в моем мире.
Друид многозначительно посмотрел на Яна, одновременно делая предостерегающий жест, молчи, мол, я все сделаю сам.
– Твоих людей не оказалось и в моем мире, друид, – сказал спутник Привратника. В голосе его слышалась легкая хрипотца, словно обитатель Посмертия был простужен. Он выглядел старше Привратника и показался Коростелю более земным и близким к нему, и звучал его голос как у обычного человека. А слова Привратника по-прежнему отдавались в голове Яна гулким эхом, и к этому было трудно приноровиться.