Клянусь, что исполню...
Шрифт:
– Это настоящее приключение, – говорила она Джиму и Энни. Они гостили у нее в Страсбурге в августе 1994-го. Она как раз перебиралась в Брюссель. – Ты оказываешься в совершенно незнакомом месте, которое надо превратить в свой дом. Надо заводить новых друзей, выяснять, в какие магазины и рестораны лучше ходить…
– И на каком языке лучше говорить, – добавил Джим, чистивший картошку. Все трое были в футболках, джинсах и передниках – шесть последних дней они обедали в ресторане, поэтому в этот вечер решили остаться дома, приготовить обед и помочь
– На этот раз на французском и фламандском. – Оливия сняла крышку с большой кастрюли, с одобрительной улыбкой вдохнула аромат: говядина, курица, окорок и куча пряностей.
– Фламандский – это почти то же самое, что датский? – спросила Энни.
– Не совсем, – ответила Оливия. – Брюссель – двуязычный город. У каждой улицы есть название на французском и на фламандском. – Она зачерпнула ложкой бульон, дала попробовать Джиму. – Ну как?
– Роскошно. Когда мы, наконец, сядем за стол?
– Когда сварится картошка.
– Я была бы в ужасе, – проговорила вдруг Энни.
– Ты о чем? – спросила Оливия.
– Если бы мне надо было уехать в другую страну.
– Но ты уже это пережила, и довольно легко.
– Не так уж и легко, – возразила Энни.
– А ты, Джим? – спросила Оливия. – Ты мог бы расстаться с Америкой?
– Если бы существовала серьезная причина, то конечно.
– Например, женщина, – предположила Энни. – Ты ведь поселился в Бостоне ради Кэри.
– Бостон нельзя назвать чужим для меня, – сказал Джим, – вспомни, что наше фамильное гнездо находится чуть ли не на соседней улице.
– Забавно, – проговорила Оливия, – но я никогда не считала этот претенциозный особняк в Ньюпорте твоим домом.
– Тем не менее так оно и есть, – сказал Джим.
– Я понимаю, но все равно это как-то не укладывается в голове.
Переезды с места на место манили Оливию и тем, что у нее появлялся предлог покопаться в том, что она называла «фамильным сундуком». Это был зеленый кожаный саквояж, который Артур Сегал купил на Пиккадилли вскоре после того, как семья осела в Лондоне. Оливия сложила в него вещи Артура и Эмили, когда закрывала дом в Хэмпстеде.
Когда они уже сидели за столом, Оливия сказала Джиму и Энни, что каждый раз она находит в своем сундуке что-то новое. Когда она переезжала из Нью-Йорка в Женеву, она нашла там старый диктофон Артура с кассетой, которую она раньше не заметила. Оливия до сих пор помнила радостное возбуждение, охватившее ее, когда ей удалось подобрать батарейку к старому прибору и услышать живой голос отца.
– А потом, когда я уезжала из Женевы, – говорила она, наливая всем вина, – я обнаружила пленку в мамином фотоаппарате. Почему-то я всегда думала, что он пустой. Но там была пленка, и я очень расстроилась, подумав, что теперь ее будет невозможно проявить.
– Конечно, после стольких-то лет, – сказал Джим.
– Но, представь, удалось, – вставила Энни. – Ливви показывала мне фотографии.
– Замечательные, радостные фотографии. – Оливия
– А что мы найдем на этот раз? – спросил Джим. Оливия покачала головой:
– Наверное, ничего нового. – Она встала и начала убирать посуду со стола. – Уже все сто раз перебрано. Просто приятно взглянуть на все эти старые вещи.
Они выволокли сундук на середину комнаты. Там были милые сердцу семейные реликвии – визитные карточки, свернутые в трубочку дипломы, маленький коротковолновый приемник, который по ночам слушал Артур, записные книжки, благодарственные письма, фотографии. Пачка любовных писем родителей Оливии. После того как она прочла их в 1976 году, она перевязала их ленточкой и дала себе обещание, что никто никогда этих писем больше не прочтет.
– А здесь что? – спросила Энни.
Оливия взглянула на старый кейс из свиной кожи со сломанным замком и вдруг вспомнила, как, сидя на полу на кухне, ломала этот замок маленьким кухонным ножом. Она вспомнила и записку, которую нашла в кейсе. Короткую странную записку отцу от Карлоса Ариаса, написанную незадолго до катастрофы, которую она так и не показала Джимми.
– Ливви? – Энни недоумевающе смотрела на нее.
– В чем дело? – спросил и Джим. Оливия взяла кейс у Энни и открыла его.
– Просто я кое-что вспомнила, – ответила она. Записка была на месте.
Оливия развернула ее и прочла.
«Дорогой Артур!
Потрясен и взволнован известием о том, что ваши подозрения, возможно, небезосновательны. Нам надо поскорее увидеться.
Карлос Ариас».
Оливия взглянула на Джима.
– Я совсем забыла об этой бумажке, – сказала она. – Я нашла ее, когда разбирала лондонский дом. – Она протянула записку Джиму. – Тогда я ничего не поняла. Мы с Энни подумали, что это может тебя расстроить, и я ее убрала.
Джим прочитал записку, нахмурился, озадаченно покачал головой:
– Мне это ни о чем не говорит.
– Это может означать все, что угодно, – сказала Энни. – В том числе что-нибудь самое обыденное.
– Мне не кажется, что речь шла о чем-то обыденном, – заговорила Оливия. – Извини, Джимми, может быть, мне следовало показать тебе эту записку еще тогда?
– Думаю, что я и тогда понял бы не больше, чем сейчас. – Помолчав, он добавил: – И Энни права, я бы, наверное, расстроился.
– Наши отцы довольно редко общались друг с другом, – проговорила Оливия. – У них было мало точек соприкосновения: благотворительность, наша школа – вот, пожалуй, и все. Джимми, может быть, тебе известно больше?
– Нет, – ответил Джим. – Может, у них были какие-нибудь общие дела?
– Вряд ли, – с сомнением пробормотала Энни. – Кораблестроение и искусство – что тут может быть общего?