Клирик
Шрифт:
— Он почти исчез, и у тебя стали меняться черты лица!
— Ага, а также растут рога и копыта, — иронично ответила я.
В лагере воцарилась гробовая тишина, казалось, даже птицы смолкли. Все на меня уставились с нескрываемым подозрением.
— Шутка! Неудачно пошутила, — поспешила пояснить я. — Совсем я не поменялась! — И добавила: — Мне вон заклятия надо повторить, а вы всякой ерундой мозги пудрите.
Не подействовало. Вся команда, как один, обступила меня, взяв в плотное кольцо. Только Эльма
— Нет, поменялась, — тряхнул распущенными волосами Лорил. Квартерон до этого яростно расчесывал свою золотистую гриву, которая достигала бедер. — Ты теперь даже не так двигаешься, не говоря уже о внешности. Это не сразу бросается в глаза, но перемены есть.
— Есть, — согласился с ним Лиас. — Если присмотреться, то довольно сильные. Ты становишься другой.
Я рывком вскочила на ноги и потребовала зеркало. Внутри все замерло. Что мне еще уготовано?! Что на этот раз со мной решили сотворить?
Лиас протянул серебряное зеркальце в костяной оправе, и я уставилась на себя.
После того как еще у Элионда изучила свое отражение, больше этим не занималась, поскольку так и не смогла свыкнуться с чужой внешностью. А сейчас из глубины зеркала на меня смотрели знакомые с детства глаза. Сломанный нос выпрямился, горбинка исчезла, сквозь прежний облик проступали родные черты.
От неожиданности едва не выронила зеркало из рук… Ой, мамочка…
Сразу защипало в носу, в горле возник ком. Растолкав всех, я поспешила прочь.
Около двухсот сорока лет назад…
Юный жрец, еще совсем мальчишка, с тоской смотрел в окно. Ему было грустно оттого, что он должен был сидеть в душной и пыльной молельне и слушать брюзжание впавшего в транс прорицателя. А там, во дворе, веселились послушники.
Старик, сидя в молитвенном круге, что-то бормотал себе под нос, закатывал глаза и изредка вздрагивал. Из уголка его рта текла вязкая нитка слюны. Пареньку это казалось особенно противным.
Он осторожно отложил палочку для писания, убрал с колен восковую дощечку и, стараясь не нарушить тишину, крадучись поспешил к окну.
На улице мальчишки играли в увлекательную игру «Темный — Светлый». Половина была назначена плохими, вторая — хорошими, и теперь догонялки шли с переменным успехом. Сейчас выигрывали светлые. Взявшись попарно за руки, мальчишки догоняли такую же парочку темных, стараясь коснуться их прутиком, причем так, чтоб в это мгновение он оказался зажат сразу в руках у обоих. А темные в свою очередь точно таким же прутиком не давали коснуться себя. Было весело. Кто-то уже вывалялся в пыли, у некоторых на рясах зияли прорехи. Вот им вечером достанется от наставников на орехи.
— Двуликие… — неожиданно
Пареньку захотелось выругаться, а может, и заплакать. До чего же обидно! На дворе лето, такой чудесный день. В кои-то веки не льет дождь, как обычно бывало в Вайросте. Ведь что ни день, то с моря ветер приносил морось, которая пропитывала одежду до последней ниточки. И именно ему сегодня выпало записывать за этим старым грифом!
— Предавшие… — вскрикнул старик. — Боги! Богов нет! Нет…
Юный жрец скривился.
«Двуликие. Предатели. Боги. Есть. Нет… Какая разница?! Вон у вас уже целая библиотека разных предсказаний. Только за эти два года очередную Великую Книгу исписали на треть, а половина из них ни разу и не сбылась», — подумал он, со скорбным вздохом возвращаясь к войлочной подушке, на которой сидел.
Предсказатель тем временем закачался сильнее, руки его задрожали, тело едва не билось в конвульсиях.
«Все, сейчас начнет вещать! — с тоской подумал мальчик. Он поднял с пола дощечку, палочку для письма. — Интересно, а если я ничего не стану записывать, об этом кто-нибудь узнает? — И тут же сам себе ответил: Не-а. И жрец потом не вспомнит, что напророчил». — Но все же он приготовился писать.
Иногда предсказатели впадали в транс, но так ничего связного не произносили. Тогда считалось, что Отец не открыл им своих замыслов, не осенил своей благодатью.
— Вижу… Боги… — заскрипел жрец. — Предатели… Нет…
— И это писать? — едва слышно фыркнул парнишка, в очередной раз откладывая палочку.
Но старик затрясся еще сильнее. Внезапно выгнулся дугой, вот-вот в спине переломится, а потом выкрикнул повелительно:
— Пиши! Пиши! Не упусти!
Перепуганный мальчишка схватился за палочку.
— Когда белые станут двуличными и отрекутся от света — время богов пройдет! Грядет… Грядет другой… Три единых души спасут мир или одна по одной принесутся в жертву… Тогда дивный народ обречен… Свет почернеет, но будет притворяться днем. Пришедшие издалека найдут сердце мира… Смерть… Смерть… Когда миры начнут умирать и туман поредеет… Двое! Две души, два тела, два лика несут… Спасение и смерть, рука об руку! Предатели! Горечь… Желание одного погубит тысячи тысяч! Боги бегут…
Паренек торопливо накорябал последний значок скорописи — ничего, потом, как всегда, расшифруют — и хотел было встать, чтобы помочь безвольно рухнувшему жрецу, как тот вновь изогнулся и, заскребя пальцами по полу, закричал:
— Предначертанное не должно сбыться! Ты властен! Ты-ы!
Мгновенно побледневший мальчишка поднял глаза на жреца, бьющегося в конвульсиях. Тот, упираясь макушкой в пол, тянул руки к пареньку:
— Найдешь! Сможешь! Должен! Доведи их! Доведи ее! Ее!..