Кэш
Шрифт:
Внезапно над её рыданиями раздаётся голос.
Громкая связь. Кто-то говорит через динамики Ровера.
— Убирайся из этой дыры и возвращайся домой, — звучит женский голос. — Эти деньги принадлежат тебе, милая, и я позабочусь, чтобы ты их получила. Во что бы то ни стало.
— Я не понимаю, — отвечает Молли. — Зачем заставлять меня вот так за них бороться?
— Твой отец… он всегда был таким чертовски упрямым.
— Это ещё мягко сказано.
Я залезаю в кабину своего грузовика и завожу двигатель. Сжимаю руль так сильно,
Молли не убивается горем из-за смерти отца. Её убивает то, что она не получила свои деньги. Для неё Гарретт был всего лишь банкоматом. Для меня — он был всем. Тем отцом, которого я потерял. Наставником, который мне был нужен. Другом, который держал меня на плаву, когда я захлёбывался в своём горе.
Потеря Гарретта теперь может означать и потерю всего остального. Нашего образа жизни. Земли, которой наша семья владеет уже пять… нет, шесть поколений, если считать мою племянницу Эллу, родившуюся несколько лет назад.
Я только что потерял всё, а эта избалованная городская принцесса рыдает из-за того, что ей придётся подождать целый год, чтобы получить свои миллионы.
И при этом называет человека, который спас меня и мою семью, «трудным».
Молли, конечно, красива.
Любой, у кого есть глаза и хоть какое-то чувство, увидит это.
Но нет ничего, что отталкивает меня сильнее, чем такие, как она. Эта небрежность. Это чувство, будто ей всё причитается.
Я резко дёргаю рычаг коробки передач, ставлю грузовик на задний ход и выруливаю с парковки.
Краем глаза вижу, как в Ровере поднимается её голова. Даже через тонированные стёкла видно, насколько заплаканное у неё лицо. В груди что-то неприятно сворачивается. Я игнорирую это и давлю на газ.
Молли Лак — не моя проблема.
Моя проблема — как мне прокормить семью и удержать нас всех вместе, не предав память Гарретта и его дело.
В моём грузовике нет кондиционера, так что я опускаю окно до конца. Жаркий, влажный воздух бьёт мне в лицо. Я поднимаю взгляд к небу — один сплошной серый туман. Нам нужен дождь, но не похоже, что он будет сегодня.
Если бы Гарретт был жив, в это время мы бы уже были в вездеходе. В такую жару в седле сидеть не обязательно. Скорее всего, где-то у излучины Колорадо, что отмечает западную границу ранчо Лаки. Наверное, наблюдали бы за дикой природой. Или закинули удочки в тени.
Гарретт любил эту реку. Почти так же сильно, как охоту, кантри девяностых и крепкий пряный коктейль Ранчо Вотер.
Но больше всего он любил дочь, о которой так часто говорил, но которая так ни разу и не приехала к нему.
Какого чёрта он говорил мне, что оставит ранчо Лаки мне, если в завещании написано другое?
Мы постоянно обсуждали будущее ранчо. Он был одержим этим местом. Как и я — для нас с ним работа на земле была в крови.
Его дед купил первые четыре тысячи гектаров, которые позже стали ранчо Лаки, ещё в начале двадцатого века. С тех пор
Гарретт взял меня под своё крыло, когда мне было девятнадцать, сразу после смерти родителей. Я бросил колледж, чтобы заботиться о четырёх младших братьях и управлять нашим семейным ранчо. Гарретт помог мне поставить всё на ноги. Хотя это означало, что нам пришлось продать всех быков и каждую лишнюю покрышку от трактора, чтобы расплатиться с долгами родителей.
Я поклялся, что однажды верну ранчо Риверс его прежнюю славу. Но в то время всё сводилось к одному — выжить.
Когда на нашем ранчо уже ничего не осталось, Гарретт нанял нас работать на своём. Платил честно, плюс дал нам крышу над головой. Мы не могли позволить себе содержать дом на ранчо Риверс так что возможность поселиться в удобных рабочих домиках, которые он построил на своей земле, позволила нам сдавать наше детство в аренду, хоть какие-то деньги.
Он помог мне научить братьев всему, что они должны были знать о скотоводстве. А работа на таком успешном и крепко стоящем на ногах хозяйстве, как у Гарретта, дала нам бесценный опыт.
Я часто задавался вопросом, почему он был так добр к нам — к этой кучке оборванцев, оставшихся без родителей. Он был богат. Успешен. Не обязан был никому помогать.
Но, думаю, мы спасали его от одиночества.
Он и его жена, Обри — мать Молли, развелись задолго до того, как я появился в его жизни. И она увезла Молли обратно в свой родной Даллас.
Но, как и мой отец, Гарретт в душе всегда был семейным человеком. И со временем, кажется, мы стали его семьёй.
Мы с братьями работали не покладая рук. Мы любили эту землю, как свою. Мы ели за одним столом с Гарреттом, уплетая стряпню Пэтси так, будто этот ужин мог стать для нас последним.
Он любил нас. Так же, как мы любили его.
Но даже тогда я не ожидал, что однажды он повернётся ко мне и скажет:
— Ну что, как насчёт того, чтобы взять ранчо в свои руки, когда меня не станет? Никого лучше тебя не найти.
В горле встаёт ком.
Я сбавляю скорость, подъезжая к банку Лоунстар, и наклоняюсь, чтобы взглянуть через пассажирское окно на стеклянные двери.
Внутри горит свет, но на двери висит табличка.
Мне даже не нужно её читать, чтобы понять, что управляющий, Харли, сейчас «занимается делами и вернётся утром».
Иными словами, клиентов сегодня было мало, так что он распустил персонал и умчался кататься на вездеходе где-то у ручья Старраш.
Значит, с ящиком разберусь в другой раз.
Пот катится в глаза, пока я выезжаю за город.
Я резко выворачиваю руль, объезжая выбоину, а потом снова сбавляю скорость, замечая знакомую фигуру впереди. Только мой брат мог додуматься ездить в такую жару верхом. И только если у него есть деньги, которые он выиграл в еженедельной покерной игре.
Вытирая глаза краем рубашки, я высовываю голову в окно.