Казак в океане

Волошин Юрий

Они слезли с лошадей. Присели на камень, разогретый солнцем. Перекусили в молчании. Савко все убеждал себя и друзей, что они сделали все, что могли. Как можно отыскать брата жены, если никто их не пропустит на скалу. Да и жив ли он?

– Лука, поехали обогнем скалу с востока. Поглядим, что там происходит.

Тот согласно кивнул.

Полтора часа спустя они подъехали к почти отвесному склону утеса. Он был усеян острыми торчащими выступами, перевитыми лианами и заросшими кустарником и жесткой травой. Прекрасное

место для ящериц и пауков.

Их окликнули, французский пикет и четверо поселенцев с мушкетами вышли навстречу всадникам.

– Как там дела, приятели? – спросил один поселенец.

– Тянутся так себе, – ответил неопределенно Лука. – Никто не хочет рисковать жизнью в последние часы войны. Но до темноты все рассчитывают покончить с бойней.

– А у нас тихо. Залезть на утес здесь не удастся. Индейцы это знают и не охраняют, хотя попытаться взобраться можно было бы.

– И без этого скоро все закончится, – неохотно ответил Лука. – А достать пулей отсюда можно?

– Пробовали, приятель, да толку нет. Далеко. Вот сидим здесь и отдыхаем. Надоело все это! Скорей бы домой. Дела ждут.

– Это точно, – согласился Лука.

В это время сильная пальба донеслась с другой стороны утеса. Французы переглянулись, усмехнулись, сбив шляпы на затылок. Один молвил:

– Что-то затевается. Видать, нашим надоело сидеть без дела. Подойдем поближе, там есть где устроиться.

Лука и Савко с Жаном спешились, пустили стреноженных лошадей на траву и последовали за поселенцами. Те привели их к возвышенности, куда они забрались по уступам. В вышине хорошо было видно, как индейцы передвигаются, их головы маячили среди почти голых камней утеса. А внизу рокотал прибой. Солнце клонилось к горизонту. Было еще жарко, но ветер с моря хорошо обвевал эту площадку.

Мушкетная стрельба все нарастала, пушки стреляли теперь чаще. Их ядра выскакивали из жерл, ударялись о камни, поднимали облака пыли и осколков. А грохот разрывов прокатывался по склонам утеса, затихая постепенно в зеленых зарослях.

– Точно, нашим надоело бездельничать! – воскликнул поселенец. – Хотел бы и я проскочить на вершину, глянуть, как эти краснокожие бестии будут просить пощады.

– Сиди уж лучше здесь, Поль, – обернулся его товарищ. – Здесь тебя не подстрелят, а там сколько наших получат оперенную смерть в грудь.

– Бернар дело говорит, Поль. Сиди и не рыпайся.

С утеса все реже и реже доносились выстрелы карибских мушкетов. Наконец они смолкли вовсе. Поль заметил:

– Все! Порох сожгли весь. Видимо, и стрел больше нет. Это конец!

Вдруг один из поселенцев, прикрыв глаза ладонью, указал вверх и сказал:

– Глядите, толпа индейцев собралась на самом краю утеса! Что они задумали? Вроде запели. Что это?

– Это прощание с жизнью, – проговорил Жан тихо.

– Ты что – индеец, парень?

Жан

кивнул, но отвечать не стал. В горле его образовался комок. Говорить он не мог. Он напрягал слух, ловил мелодию песни, хотя слов не различал. Он с уверенностью мог сказать, что последует за этой песней. Но говорить об этом и не хотелось, и не мог он заставить себя проглотить этот дурацкий комок в горле.

Французы почти не стреляли. Можно было предположить, что они торопливо карабкаются вверх, надеясь захватить побольше пленных, которые потом пригодятся в хозяйстве. Ведь черных рабов почти не было на острове.

Жан закрыл глаза рукой. Песня подошла к концу. Он боялся глядеть, но потом решился и отдернул руку.

Примерно две сотни воинов, обнявшись парами и тройками, прыгали вниз и исчезали среди зелени. Это было ужасно, нереально и жутко.

Один поселенец сказал с затаенным восхищением:

– Отчаянный народец! Непокорный и гордый. Жаль таких!

– Замолкни, Жак! Это лучшее, что могло произойти. Пусть исчезнут навсегда! Меньше будет хлопот для нас.

Поселенец не ответил. А карибы продолжали прыгать, пока на вершине не осталось ни одной фигурки.

Жан не сдержался и всхлипнул. Его плечи вздрагивали. Тот поселенец, что жалел карибов, сказал:

– Не переживай, парень. Тебе повезло. Ты жив.

– Он с Гваделупы, – бросил зачем-то Лука.

– Один черт! – ответил Поль. – Все эти дикари краснокожие одним миром мазаны. Ненавижу!

Никто ему не ответил. Только что виденное все же было слишком трагичным и значительным. Они молчали, переживая каждый на свой лад, Жан уже не вздрагивал. Он тихо молился своим богам и духам, вспоминая старые времена.

– Полагаю, мы свое выполнили, – произнес поселенец. – Можно и возвращаться.

– Слышите? Это наши орут на вершине! – закричал радостно Поль. – Везет же некоторым! А мы тут просидели два дня без дела и пользы. Пошли быстрее.

Поселенцы ушли, а Лука, Савко и Жан еще некоторое время оставались на месте.

Они вернулись в усадьбу лишь ночью, едва продравшись сквозь лес. Было безлунье, и лишь звезды светили в черном небе. На душе у людей было пусто. Говорить не хотелось.

Их ждали, хотя здесь никто еще не знал об исходе войны.

– Вот народ! – воскликнул Лука с волнением, рассказывая о недавно виденном. – Гордость их необыкновенна!

– Мой народ всегда больше всего дорожил свободой, – тускло отозвалась Катрин.

– Вечная память им! – проговорил дед Макей.

Некоторое время спустя по острову пошло название этой скалы: Мори де Сутер, что означает «Гора Самоубийц». Память об этом удивительном народе навсегда осталась в этом названии, как памятник мужеству и жажде свободы.

Катрин теперь на целый месяц была занята обустройством индейских женщин с детьми.