Кайкен
Шрифт:
Когда Наоко сообщили о катастрофе, которой закончилась встреча с психиатром, она немедленно примчалась к дому. Действовала не раздумывая. Пусть способность к состраданию и не входила в число главных черт ее характера, но на сей раз она понимала, что провинилась перед бывшим мужем. Она разговаривала с адвокатом, высказала ему свои подозрения, хотя сама в них не верила. А Рэн ухватился за них как за золотую жилу и разыграл эту партию, даже не посоветовавшись с ней.
Открылись ворота, пропуская Пассана и Фифи. Первый был в измятом костюме, второй — в наряде,
Панк приветственно махнул ей рукой и прошмыгнул в дом. Пассан подошел к жене. Он не улыбался и выглядел постаревшим лет на десять: щеки ввалились, лицо покрывала неопрятная трехдневная щетина.
— Ты что, за детьми? — настороженно спросил он.
Она чувствовала его с трудом сдерживаемую ярость. Но не только. Он казался таким измотанным и уязвимым, что сердце Наоко пронзила жалость.
— Вовсе нет. Это ведь твоя неделя, вот пусть твоей и остается.
— Твоя неделя! Иногда меня мучает вопрос, чего в тебе больше — гордыни, упрямства или приверженности правилам?
— Ты хочешь сказать, что я японка?
Он расхохотался — дурное настроение развеялось, как дым.
— Именно это я и хотел сказать, — согласился он, пригладив волосы. — Пройдемся?
— Жалко топтать твои тропинки.
— Да брось. Не до них сейчас.
Они нырнули под ветви азиатской черной сосны. Обоим показалось, что они попали в другое измерение. В вечерних сумерках все вокруг окрасилось в зеленоватые тона: это был рассеянный зеленый цвет, одновременно уютный и грустный, перемежаемый тысячью полутеней. Свет колыхался, как на дне аквариума. Наоко закрыла глаза и вдохнула влажный воздух. Это был уже не сад — она перенеслась в свое детство.
— Я пришла извиниться, — тихо проговорила она.
— Не похоже на тебя.
— Адвокат меня даже не предупредил. Он считает, что мы вышли на тропу войны.
— А этот психиатр? Он что, сам это все придумал?
Наоко медленно покачала головой. У нее не было сил спорить.
— Послушай. Я сваляла дурака. Наболтала чего не следовало. А адвокат уцепился за мои слова и подослал к тебе этого психиатра.
— Кто дал ему мои рецепты?
— Какие рецепты?
— Те, что мне выписывали, когда… когда я лечился от депрессии.
Лишь с опозданием она поняла, что Рэн и эксперт провели настоящее расследование. Они носом землю рыли — и нарыли немало.
— Я тут ни при чем. В то время мы с тобой даже не были вместе. Наверное, они обзвонили больницы, откуда мне знать? Говорю тебе, мой адвокат вышел на тропу войны.
— А ты?
Она остановилась на тоби-иси — плиточной дорожке, уложенной вровень с землей и служащей посетителю сада подобием путеводной нити. В воздухе пахло влагой, и эта сырость пронизывала Наоко насквозь. Она почувствовала себя частью сада — чем-то вроде кусочка мха.
— Я — нет. Мы же договорились о разводе.
Она старалась говорить как можно мягче, но природная сухость голоса сводила ее потуги на нет, да и акцент не улучшал дела.
— Не я же предложил нанять двух адвокатов.
— Я думала, так будет проще.
— И вот результат.
— Еще не поздно все поменять.
— В каком смысле?
— Найдем другого адвоката. Одного на двоих. Забудем об этой экспертизе и прочих гадостях.
— Только зря деньги на ветер выбросили.
— Я оплачу его услуги сама.
Оба замолчали. Она протянула ему руку, но он не торопился ответить тем же: стоял, уставившись в какую-то видимую ему одному точку над поверхностью озерца, укрытого от чужих взглядов древесными стволами и зарослями тростника.
— Ну ладно, там видно будет, — наконец промолвил он и зашагал по тропинке.
Она поплелась за ним. Последние лучи солнца, вырвавшись из-за туч, пали на землю и заструились сквозь листву. В их неярком свете мох заиграл, словно покрылся крохотными серебряными пузырьками. Лишайники, обычно серо-зеленые, вдруг показались лиловыми. Давно уже она не наблюдала подобной красоты. А не такой уж плохой сад у него получился…
— Тебе грозят неприятности на работе?
— В данный момент все так плохо, что падать ниже просто некуда.
Они дошли до водоема, темно-зеленая поверхность которого обрела глубину и сочность витража. Вдалеке щебетали птицы — ненавязчиво, почти робко, как будто послушно следовали правилу, созданному Пассаном: «Посторонним вход запрещен».
— А расследование?
— Какое расследование? — Он отвечал рассеянно, как человек с потерей памяти.
— Обезьяна в холодильнике.
— Ребята работают. Не волнуйся.
— Неужели никто из соседей ничего не видел?
— Никто и ничего.
— Что сегодня случилось?
— Да ничего.
Наоко разозлилась — он явно лгал. Во всяком случае, не говорил ей всего.
— Не волнуйся, — повторил он, пресекая дальнейшие вопросы. — Я думаю, этот мерзавец теперь затаится. Но я его все равно схвачу, это я тебе обещаю.
Наоко не сомневалась — он говорит искренне. Лучший из охотников. Но какой путь ему предстоит пройти, чтобы добиться цели? И что произойдет до того, как добыча будет поймана? Она вздрогнула. Сказать ей было нечего: она не могла ни подбодрить его, ни уговорить бросить это дело. Пассан привык действовать, а не болтать — с ним слова теряли силу.
Стемнело. Тсукубаи — каменные чаши с выдолбленными углублениями, в которых собиралась вода, — насмешливо подмигивали им, когда они проходили мимо. Тут она заметила в глубине участка, на границе с соседним, бамбуковую изгородь. И одна эта деталь вдруг напомнила ей родительский сад, втиснутый во множество других таких же садов, окружающих одинаковые дома. В Японии дома переходят друг в друга, как элементы кубика Рубика. И она выросла в этой ячеистой сети, не ведающей пустот. Пустота существует лишь в мыслях человека, погруженного в глубокую медитацию.