Катали мы ваше солнце
Шрифт:
— Зачем, Завид Хотеныч?..
— Перво-наперво чтобы и ночью было посветлее. Греть месяц — не грел, а вот светить — светил. А опричь [77] того дни он показывал. Скажем, тоненькая луна, лучковая, а рожки держит влево — стало быть, самое начало месяца. На другую ночь она уже потолще… Ну и так далее.
— Да как же это они так делали, Завид Хотеныч?.. — вылупив глаза, потрясённо молвил Кудыка.
Розмысл усмехнулся уголком длинного рта.
— Это что! — сказал он с горечью. — Они ведь ещё и погоду на завтра им обозначали! Скажем,
Опричь
Кроме. (берендейск.)
Кудыка инда на прислон спиной откинулся — до того обмяк. Верно говорят: не всяко зелье горстью — иное и щепотью… Розмысл же снова нахмурился, кашлянул деловито и, подойдя к столу, взял новенькую книгу в обтянутых кожей крышках с блестящими коваными застёжками.
— На вот, — сказал. — На досуге изучишь. Держи под замком, в руки никому не давай. Недавно с греческого переложили… Разберёшься — отправлю по Вытекле с греками кидало ладить. Бери и ступай.
Кудыка вскочил, с бережением принял книгу и, не чуя под собой ног, покинул клеть розмысла…
И сразу очутился посреди целой толпы, вертлявых смуглых греков. Вообще, как успел приметить бывший древорез, заморских гостей в Нави было куда больше, нежели наверху. Кишмя кишели. Собирались по двое, по трое у двери розмысла, поджидали Завида Хотеныча, стрекотали по-беличьи, цокали языками, вскидывали плечи, глаза закатывали. Вот и сейчас… Розмысл при виде их обычно хмурился, но всегда приглашал в клеть и беседовал долго, обстоятельно… Кое-кого из греков бывший древорез знал ещё в прежней жизни.
— А, Кудика! Здорово-здорово!.. Ти как? Не сотник пока?..
Тот кое-как совладал с языком и робко отшутился. Отойдя подальше не утерпел, разъял тугие застёжки и, открыв книгу, разобрал на первой странице:
«Катапульта, [78] сиречь кидало. Примерное описание».
Подивился мудрости, застегнул кожаные крышки и заторопился к себе, в жилую клеть. Чернавы дома почему-то не было, хотя вроде пересмена у раскладчиц давно прошла. Заперев книгу в сундук, вернулся на вторую заставу, где нашёл осунувшийся слегка бурдючок и хмельного Ухмыла в обществе двух катал с соседнего оцепа. Помялся, не зная, с чего начать. И так вон уже грамотеем дразнят, а тут ещё, пожалуй, и завидовать начнут…
Катапульта
Метательная махина. (греч.)
— Слышь, Ухмыл, а что это греки вокруг розмысла так и вьются? — заехал он околицей.
Тот немедля налил до краёв берестяной стакан и вручил Кудыке.
— А мёдом намазано — вот и вьются, — пояснил он. — Снасти новые ладят. Мы им — лес, они нам — снасти. Сказывают вон, ещё одно
Услышав про кидало (то бишь, катапульту по-гречески), Кудыка навострил уши.
— А мы-то сами что ж? Изладить не можем?
— Кидало? Не-ет, брат… Без греков нам такого не осилить… Я слыхал, они вон даже варягам кидало чинить помогали…
— А нам-то ещё одно зачем?
— Откуда ж мне знать? — сказал Ухмыл. — На всякий случай, не иначе… Ты лучше скажи, зачем тебя розмысл звал? Небось, выспрашивал, часто ли винцом пробавляемся?..
Податься было некуда, пришлось признаться, что не катала он больше, а наладчик. Про книгу с коваными застёжками Кудыка, правда, умолчал.
— И впрямь, что ли? — возрадовался Ухмыл. — А я-то думаю: что это у меня кончик носа чешется бесперечь?.. Денежка есть? Тогда дуй наверх ещё за одним бурдючком!.. Сейчас мы тебя хвалить будем!.. Слышь, братие? Кудыка-то наш! Без году неделя, а уже в наладчики попал!..
Главные ворота с башенками распахнули настежь, и крепкая караковая лошадка, вся наструнясь, вовлекла по зелёной весенней травке на широкий боярский двор обитые кожей княжьи сани. Езда волоком вообще считалась у берендеев почётнее езды на колёсах, да и трясло меньше. В торжественных случаях езживали в санях и летом, особливо кто поименитей. Князюшка теплынский Столпосвят, известный скромностью, предпочитал седельце да чепрак, но уж ежели и он по весеннему времени в санках пожаловал, да ещё и в собольей шубе, то, стало быть, случай выдался самый что ни на есть торжественный.
В высоком боярском тереме все от сенных девок до последнего приспешника вмиг уразумели: сватать прибыл. Третий уж день шушукалась челядь о чудесном извлечении из-под земли бабьего любимца Докуки, посаженного, сказывают, до времени в погреба под охрану двух храбров — Чурилы да младого Нахалка.
Отстранив холопьев, князюшка сам выбрался из саней, и сразу же был неприятно озадачен сияющей рожей боярина. Насколько Столпосвят знал, Блуд Чадович сильно огорчался предстоящим браком своей племянницы, так что вид ему сейчас полагалось иметь угрюмый.
— Почто ликуешь? — грозно уронив дремучие брови, негромко вопросил князюшка.
Боярин попробовал скорбно скукожить личико — не вышло. Подался устами к княжьему уху и что-то зашептал, шевеля брадою.
Дремучие брови изумлённо вздыбились.
— Да что ты?! — Князюшка резко повернулся и, страшно выкатив воловьи глазищи, стиснул боярину локоть. — С чего бы это его так?..
Блуд Чадович беспомощно развёл длинные расшитые тесьмой рукава.
— Хвоста, видать, напужался… Племянница, почитай, второй день ревмя ревёт…
Князь нахмурился и взглянул искоса на многоцветный переплёт косящатого оконца. Верно, подвывали… Причём в несколько голосов. Вообще девичьи лица не в пример боярскому исполнены были самого искреннего горя.
— Ну, смотри, Блуд… — тихо, с угрозой молвил князюшка. — Ежели прознаю, что это ты ему всю снасть отбил…
— Княже!.. — Боярин инда отпрянул, услышав такой попрёк. Подсучил долгие рукава, клятвенно воздел длани. Хотел было и личико запрокинуть, да бычья шея не позволила. — Солнышко свидетель, — побожился он со слезой, — напраслину мыслишь!..