Катали мы ваше солнце
Шрифт:
Мураш вздохнул.
— Наладчиков — нет. Да и десятников тоже… Хотя всякое бывает. Иной в наладчиках ходит, а сам в розмыслы смотрит… Ну, вот и пришли.
Он поднял глаза к возносящемуся умедлительным полётом ясному (латаному) солнышку и недовольно скривил рот.
— Опять недогрузили, — проворчал он. — Чуешь, прохладно как?.. Знамо дело, сволочане… Приключись у нас на участке такое — связал бы Завид Хотеныч всех по ноге да и пустил по воде: кто кого перетянет…
Толкнул резную незапертую калитку, и ступил во двор. Чернава последовала за ним, дивясь тому, что ни сторожа нет нигде, ни собаки. Десятник Мураш, нимало не чинясь, поднялся по
Вскоре дверь отворилась, и на резное крыльцо выплыла увядшая надменная красавица средних лет — широкая, что твоя бадья. Боярыня — не боярыня, баба — не баба… Но по рылу знать, что не из простых свиней. Сребротканый летник жёлтой камки, [79] а вошвы [80] к нему чёрного бархата. Тесное ожерелье с высоким подзатыльничком пристёгнуто к воротнику пятью жемчужинками. Поверх летника — долгий алый опашень, [81] усаженный сверху донизу серебряными пуговками. Рукава — до пят, пониже плеч — прорезы, чтобы можно было, значит, казать не только широкие накапки [82] летника, но и шитые золотом запястья рубахи.
Камка
Шёлковая ткань с разводами. (берендейск.)
Вошвы
Вшитки, вставки. (берендейск.)
Опашень
Верхняя летняя одёжка. (берендейск.)
Накапки
Накидка с долгими широкими рукавами. (берендейск.)
Всё это Чернава ухватила завистливым своим женским оком в одно мгновенье.
— Ну что, Мураш, привёл? — спросила дородная розмыслиха, даже не взглянув на погорелицу.
— Как условились, — отозвался тот и покряхтел. — Только ты её, Перенега, слышь, долго-то не держи… А то влетит мне, не ровен час, от Завида Хотеныча, что людей с раскладки забираю…
— Небось, не влетит… — отвечала хозяйка. — Пусть хоть слово скажет — живо очувствуется… — Тут она с сомнением оглядела Чернаву с головы до ног. — Как звать-то?
Погорелица назвалась.
— Ступай за мной, — вяло повелела розмыслиха и повернулась к ней обширной увалистой спиной. — Лампу оставь в сенях…
Тщательно вытерев ноги о рогожку, Чернава прошла за хозяйкой в дом и, поднявшись по певучей лесенке, оказалась в светлой чистой горнице, стены которой обиты были красной кожей. И та же самая кожа туго облегала скамьи, прикрытые шёлковыми узорчато вышитыми полавочниками с суконным подбоем. Указав Чернаве на скамью, сама хозяйка плавно опустилась на стул с высоким прислоном и вновь принялась разглядывать гостью.
— Значит, ворожишь… — молвила она наконец. — А сглазить можешь?
— Да хоть сквозь каменную стену, — не смигнув ответила та. Почувствовала, что за этим-то её и позвали. Неужто соперница
— А порчу напустить? — продолжала допрос розмыслиха, не спуская с Чернавы тяжёлого взора.
— Отчего ж не напустить… — с деланным безразличием отозвалась покладистая ворожейка. — Можно и напустить… След гвоздём приколотить, али воду в ложке заморозить…
— Ну, воду в ложке ты по нынешнему времени не больно-то и заморозишь, — вроде бы смягчаясь, ворчливо заметила дородная Перенега. — А след… — Повернулась к лежащему посреди покрытого подскатерником стола свёртку и развернула холст. На свет явился вырезанный с тщанием кус подсыхающей глины с глубоким оттиском подошвы. — След и без тебя уже вынули. Ну-ка, взгляни…
Чернава встала и, приблизившись к столу, осмотрела вдавлину. Дивное дело, след был мужской. И не от лаптя, понятно, — от сапога. С левой ноги. Острый загнутый носок, высокий каблук. А ещё в свёртке лежал большой ржавый гвоздь-троетёс, которым, стало быть, и надлежало приколотить этот неведомо кем оставленный след.
— Сразу не смогу, — сквозь зубы предупредила Чернава. — Гвоздь — незаговорённый, по всему видать… Заговорить надобно…
Перенега поглядела на погорелицу с невольным уважением. Обстоятельность и неторопливость ворожейки пришлись ей по нраву. Что-что, а уж цену себе Чернава набить умела.
— Долго заговаривать-то будешь? — спросила розмыслиха.
Ворожея прикинула.
— Да за ночь, пожалуй, управлюсь. А чей след-то? Имечко бы узнать — заговор крепче будет…
Перенега замялась, кинула на неё опасливый взгляд, прикинула, смекнула.
— На Родислава Бутыча заговаривай. Да покрепче, слышь…
— Вестимо, — согласилась Чернава. — Человек-то, чай, не простой…
— Пёс! — вырвалось вдруг у степенной Перенеги. — Аспид [83] хищный!..
Холёное лицо её чудесным образом исказилось, задёргалось.
— Чтоб его с уха на ухо перекосило! — изрыгала в ярости розмыслиха, потрясая уже кулаками, но со стула не вставая. — Спит и видит, как бы Завидушку мово Хотеныча из-под земли выпихнуть!.. У, чтоб ему прикинулось, змею!..
Аспид
Ядовитейшая из змей. (греч.)
Слушая такие пожелания, Чернава струхнула. Вообразить себе человека могущественней самого Завида Хотеныча было просто невозможно. А уж приколотить ему след гвоздём… Вдруг дознается!
— А он… кто?.. — еле вымолвила Чернава.
Перенега опомнилась и, вздрогнув, уставилась на ворожею. Сердито повела носом, поджала губы.
— Первый день, что ли, под землёй? Родислава Бутыча не знаешь?.. Главный розмысл преисподней, сип ему в кадык!..
— Докуку?! В волхвы?!
Косолапый Плоскыня стоял, как пальцы растерявши. Горбатая улочка весело зеленела молодой, не запылившейся ещё травкой. Нежно пригревало уносящееся ввысь светлое и тресветлое наше солнышко.
— Да ты врёшь поди… — вымолвил с запинкой Плоскыня.
— Да лопни мои глазыньки! — запальчиво побожился Шумок. — Вот те права рука да лево сердце, сам видел!.. Выступает — весь в оберегах, с посохом, глазами так и посвечивает!..
— А как же он обратно-то выбрался? — со страхом спросил Брусило. — Неужто сам?..