Катали мы ваше солнце
Шрифт:
Похоже, князь несколько забылся. Речь явно предназначалась для берендеев верхнего мира, так что из присутствующих её могла оценить разве лишь одна Шалава Непутятична. Хорошо хоть сообразил Столпосвят умерить свой мощный, привычный к раздолью площадей рокочущий голос. А то, глядишь, в тесной клетушке розмысла все бы лампы греческие полопались.
Боярин Блуд Чадович насупился и упёр бороду в грудь — зубр зубром. Трудновато было следить за высоким полётом княжьей мысли. А тот вновь повернулся к боярышне.
— Надо, надо твоему горю помочь, красавица, — пророкотал он с сочувствием. — Помолчи, боярин! Оброс ты, смотрю, бородой, всё как есть
Боярышня встрепенулась. Боярин стоял мрачнее тучи. Чурыня издал невнятный звук, и розмысл, покосившись недовольно, указал ему глазами на дверь: иди, мол… В ответ Чурыня лишь мелко затряс головой: рад бы-де, да не всё сказал… Лют Незнамыч досадливо поморщился и повернулся к Столпосвяту.
— Думали, княже, думали… — молвил он. — Неладно выходит. Как его отпустить, Докуку-то, ежели сам говоришь: на глазах у всех под землю отправляли?.. Народ-то всколыхнётся! Чудом сочтёт…
Князюшка выслушал сердитую речь Люта Незнамыча с очевидным удовольствием — прикрыв глаза и мудро улыбаючись.
— Всколыхнётся, говоришь? — переспросил он напевно. — Пора… Давно ему пора всколыхнуться, народу-то!.. Царь со Всеволоком, чай, полагают, что и укорота на них нет?.. Ан, врёшь! Солнышку-то, вишь, не по нраву суд их неправедный, не хочет солнышко такой жертвы… Вот он, Докука-то! Вышел из-под земли — целёшенек, как колокольчик!..
Боярин беспокойно замигал, задвигал брадою, видимо, желая напомнить, что царь-то здесь вообще ни при чём: если он и хотел покарать древореза, то своей властью — как одного из виновников напрасной и кровопролитной битвы на реке Сволочи, а в бадье Докуку спустили явно по ошибке… Однако боярина опередил розмысл.
— Ну нет! — решительно сказал он. — Ещё не хватало и нам в усобицу вашу влезть!.. Вы вон и так уже в прошлый раз чуть своды не обвалили! Это же надо было додуматься: две рати на Ярилину Дорогу вывести!.. А если бы Чурыня вовремя наверх с кочергой не вылез?.. До сих пор впотьмах бы сидели…
Шалава Непутятична ударилась в слёзы. Князюшка взирал на Люта Незнамыча, укоризненно кивая.
— Эх, розмысл… — задушевно молвил он. — Не трогает тебя, вижу, девичье горе… Ну что ж! На нет, как говорится, и суда нет. Пойду к Завиду Хотенычу… У него-то, чай, сердце не каменное…
Услышав про Завида Хотеныча, розмысл слегка осел.
— Н-ну… — беспомощно пошевелив пальцами, начал он. — Зачем же так-то… сразу… Договоримся, чай… Нужен тебе, княже, Докука — стало быть, отпустим… — Тут же, видать, устыдился чрезмерной своей уступчивости и бросил злобный взгляд на сотника, оказавшегося невольным её свидетелем. — Ну в чём дело, Чурыня?.. Какая у тебя там ещё новость была?
Сотник потоптался, разводя большие мозолистые ладони.
— Нету нигде Докуки, — виновато молвил он. — Сбежал Докука-то…
Глава 12
Всплеск хвоста
Воющий грохот нарастал, содрогая преисподнюю. Полое железное ядро размером с двупрясельный дом, разогнавшись на отлогом участке рва, толкало перед собою плотный ком затхлого отдающего дёгтем воздуха. Зажмурившийся Кудыка что было сил вжимался в заднюю стенку глубокого рабочего залома. Ветер рвал одежонку и щупал рёбра, словно прилаживался вынуть бывшего древореза из тесного укрытия. А уж когда тресветлое пронеслось мимо, взбегая на изворот, и вовсе попритчилось,
Перелобанить
Перетемяшить. (берендейск.)
Грохот смолк, однако отголоски его долго ещё разлетались по гулкой пещере. Нетопырями порхали клочья окалины.
Из противоположного залома сбежал в ров и, хватаясь за бревно, выбрался на эту сторону чумазый Ухмыл.
— А сам говорил: не дозволяется… — с трудом различая собственные слова, крикнул Кудыка.
— Мне — дозволяется!.. — проорал тот в ответ — тоже еле слышно.
Оглядел цепь, развилину и, кажется, остался доволен.
— Как по маслу сегодня опустили, — заметил он, когда слух вернулся к обоим окончательно. — Пальчиком тронул — журавец [67] сам вниз поплыл, даже ни разу и не запнулся…
Журавец
Оцеп, перевес на рассохе. (берендейск.)
— Так я ж его с утра дёгтем смазал, — объяснил Кудыка. — И уключину расточил…
— Ишь ты! — сказал Ухмыл. — А дёготь где взял?
— Да выпросил… Наладчики отлили…
— А ты, я смотрю, парень-хват, — одобрил тот. — Только, слышь, с уключиной… того… не перестарайся… Ежели что придумал — скажи сначала, а потом уж делай. А то был тут у нас один вроде тебя, тоже всё рукомыслием баловался… Ну и добаловался однажды — придавило на перечапе, не рассчитал он там чего-то… А умница был, Завид Хотеныч в сотники его прочил…
По той стороне рва от изворота подходил, покачивая лампой, десятник Мураш. Остановился напротив Ухмыла с Кудыкой и повернулся к ним спиной.
— Всё, гуляй, ребята… — сказал он в чёрную щель пустого укрытия. — Прокатили…
Потом осветил залом и обнаружил, что в углублении никого нет. Глянул через плечо и узрел обоих.
— Ухмыл, а тебе что, Устав Работ не писан? Почему опять не на месте?..
— Поучи, поучи безногого хромать… — ворчливо ответствовал ему тот.
— Смотри, вот шепну розмыслу!.. — пригрозил Мураш.
— А то он не знает!.. — осклабился непосрамимый Ухмыл.
Десятник Мураш насупился.
— Сам гультяй и других с толку сбиваешь… — упрекнул он.
— Кудыку, что ли?.. — Ухмыл всхохотнул. — Его, пожалуй, собьёшь! Да он уже пол-Устава назубок задолбил!.. Меня вон скоро учить начнёт…
— Оно бы и не худо, — буркнул десятник и направился дальше, к первой заставе.
Кудыка с Ухмылом сняли цепь и вернули бревно в отвесное положение.
— Слышь… — с кряхтеньем сказал Кудыка, прочищая мизинным пальцем правое ухо. — Как-то оно дивно сегодня грохотало… Вроде стукотня ещё была какая-то, а?..