Каратели
Шрифт:
Что такое Подольский архив Московской области? Это целый городок, территория бывшего Подольского военного училища. Помните курсантов, оборонявших Москву в 1941 году? Они почти все погибли, защищая столицу.
Документы по каждой теме, родам войск хранятся в разных хранилищах, в каждом отделе свое начальство. Процедура получения документов сложная и длительная. Заявка в читательском зале, ожидание, когда доставят документы из хранилища и т. д. А в 16.00 документы уже надо сдавать. Короче, мне удалось избежать этих трудностей. Работал я вместе с архивариусами рука об руку.
В отделе персональных потерь солдат и сержантов меня в первую
Уже был составлен примерный портрет разыскиваемого. Исходя из этого, производился отбор сходных лиц. Таковых набралось около 20 человек.
Вечером в гостинице, там же, на территории архива, я анализировал дневную работу. Так вышел на лицо, заслуживающее особого внимания. Интуиция подсказывала: что-то тут есть. В карточке значилось: «Измеев Абдулбяр, 1922 г.р., уроженец Чувашской АССР, татарин. В 1941 г. призван в Советскую армию Калининским РВК г. Москвы. Служил в отдельном штрафном батальоне 65А. Погиб 25 октября 1943 г. в районе г. Чаусы БССР. Похоронен: д. Дзяды, на правом берегу реки Проня. Домашний адрес родителей: Москва, Лялин переулок, 6, кв.29». Неужели такая удача! Но, как говорится, пишется легко, а не все так просто.
Следует сказать, что в материалах розыска были сведения на некоего Дробного, который тоже служил в штрафном батальоне 65А. Дела под рукой не было, но фамилия запомнилась. Уже просто по наитию посмотрел, нет ли там Дробного. И был шокирован! Дробний оказался единственным с такой фамилией! Меня поразило, что он тоже был убит и похоронен в д. Дзяды.
Похоронен ли? Еще не наведя даже элементарных справок, понял, что этой «сладкой парочкой» следует заняться особо, надо проверить и подтвердить смерть.
Работа в Подольске подходила к концу. Я поспешил в Москву. Не терпелось поработать в Калининском РВК и по дому в Лялином переулке. Но постепенно мой пыл стал остывать. В РВК мне сказали, что никаких довоенных документов у них нет и где они, неизвестно.
В Москве нужный дом, к слову, недалеко от Курского вокзала, нашелся. Это был пятиэтажный красавец старой постройки. Но в нем оказалось всего 28 квартир. Никто из обитателей дома не знал Измеевых, а также о существовании в их доме квартиры номер 29. Прямо какая-то мистика. Что-то тут был не то, надо было искать дальше. Была уже твердая уверенность, что мы идем верным путем.
В ЖЭКе удалось выяснить, что до 50-х годов в полуподвальном этаже была квартира № 29. Сейчас там «красный уголок». Довоенные домовые книги сданы в архив, куда — неизвестно. Дом неоднократно переходил из одного ЖЭКа в другой, соответственно передавались и книги. О поиске нужного ЖЭКа можно написать еще одну повесть. Это было «хождение по мукам».
Но после долгих поисков, наконец — удача. В очередной конторе, в безобразном состоянии, в куче изорванных домовых книг, обнаружился нужный том. Первых листов не было вовсе. К счастью, тот, где была перечислена вся большая семья Измеевых, сохранился. Все они были прописаны в квартире № 29. В их числе был и наш «усопший» герой. По адресному бюро значились только жены старшего и младшего братьев. Родители умерли.
Первой навестил, под благовидным предлогом, старшую невестку. Пожилая женщина на все вопросы отвечала «нет». Сейчас, при демократии, и
Жена младшего брата, назовем ее Фюрюза, оказалась полной противоположностью. Внешне привлекательная татарка, со следами былой красоты, была общительна, но не болтлива.
Выложив ей свою легенду, я был удивлен. Она заявила, что ждала моего визита. Невестка ей уже звонила, хотя до этого несколько лет они не общались даже по телефону. Та советовала Фюрюзе помалкивать: «Она у нас всегда была скрытная». Хозяйка угостила чаем, разговорились.
Она рассказала о себе, о погибшем муже, о семье Измеевых, которые раньше жили в Лялином переулке, в том числе и об Абдулбяре. Характеризовала его положительно, хотя он и был «шалопай». Но главное, что в конце войны присылал письмо родителям. Это было очень важно: значит, где-то скрывался. Он якобы был ранен, попал в плен, в плену назвался Константином, «Костиком». Письмо она не читала, откуда оно было, свекровь не говорила. Родители очень радовались — раз прислал, значит, живой. Ранее родители на Абдулбяра и других сыновей получили похоронки.
Женщина показала семейный альбом, где было и фото Абдулбяра. Красивый молодой человек с папиросой в зубах, с улыбкой на лице. Глядя на фото и не подумаешь, что он мог рубить лопатой труп такого же солдата, как он сам. Под благовидным предлогом у нее была получена на время фотография.
Фюрюза произвела хорошее впечатление, с ней были установлены доверительные отношения. Бывая в Москве, встречался с ней, но сведений о разыскиваемом не поступало.
Возвратившись в Брянск, первым делом ознакомился с документами на Дробного. Оказалось, он был после войны был судим за измену, в лагере умер. Стало ясно, что версия о деревне Дзяды ложная. Значит, жив и наш Костик. Было запрошено уголовное дело Дробного.
Пусть простит меня читатель за пространное отступление, но в деле оказались очень интересные сведения и о них следует рассказать. Вот что заявил Дробный на следствии: «В плен я попал в октябре 1943 г. под г. Чаусы Могилевской области, будучи командиром отделения штрафной роты 373 СД. В числе сдавшихся был мой давний знакомый (по полиции?) и подчиненный в роте пулеметчик Измеев Константин. Он раньше имел и другую фамилию, но я ее забыл.
Из Чаусов нас направили в Могилев, в лагерь. На второй день в лагере я встретил Костю. Нас было человек 60, с Костей мы жили в одном бараке. В лагере шла вербовка желающих поехать на «хорошую работу». Согласившихся, в том числе меня и Костю, всего 25–30 человек, поездом направили в Минск, в Шталаг 10-Б, так называемый «лесной лагерь». После недельной обработки отправили в местечко Нойендорф (Восточная Пруссия), где располагалась немецкая разведшкола «Абвер-группа-107». Там я, Костя и другие, обучались около двух месяцев».
В числе обучавшихся Дробный назвал: «…16. Кличка «Громов» — Измеев Константин. Попал в плен вместе со мной в октябре 1943 г. В Могилевском лагере был завербован и направлен в школу, по окончании которой 18 февраля 1944 г. переброшен с минского аэродрома, в паре со мной, в район Гомеля, д. Борщовка. Переброской руководил немец — капитан Фурман. Задание мы выполнили. Немцы наградили нас «Бронзовыми медалями» и присвоили звания унтер-офицеров.
Приметы «Громова» Константина. Он 1918-21 г.р., татарин, по документам русский, ниже среднего роста, лицо овальное, нос широкий. До плена служил в полиции в Орловской области».