Карабарчик (изд.1952)
Шрифт:
Кирик вспыхнул от обиды и, подавшись корпусом вперед, ласково потрепал гриву коня:
— Вперед!
Буланый, чувствуя ласку седока, помчался во весь карьер. Вскоре он опередил кобылицу Яжная и стал догонять арабского коня. Поровнялся с ним, обогнув гору.
Промелькнул кричавший что-то Янька. Замелькали одинокие аилы Теньги, была уже видна сверкающая на солнце крыша дома волостной управы.
— Вперед!
Точно по воздуху, несся алтайский конь. Еще километр. Зоркие глаза Кирика уже заметили толпу народа. Кто-то кричал, подбрасывая
— Мой идет впереди! — Довольный Аргымай потер руки и улыбнулся исправнику. — Две тысячи золотом платил. Лошадь чистокровной арабской породы. Купил в Москве у князя Шаховского. Табунный конь, шибко хорош!
Взглянув еще раз на дорогу, Аргымай в изумлении округлил глаза и, заикаясь от охватившего его волнения, не веря самому себе, спросил:
— Сапок, чья впереди? Сапок не успел ответить.
— Дорогу! Дорогу! — прозвенел ликующий голос Кирика.
Толпа шарахнулась, и буланый промчался по узкому людскому коридору. За ним, раздувая бока, несся конь Аргымая.
Только у реки Кирику удалось сдержать буланого. Усталый, мальчик свалился на руки Темира.
Кобылица Яжная пришла третьей, за ней — каурый конь, затем показался конь Степанка.
— Тебя и мальчика зовут к старшине! — крикнул кто-то из толпы Темиру.
Передав лошадь сияющему Яньке, охотник направился вместе с Кириком к Сапоку. Толпа расступилась, давая им дорогу.
Лицо старшины было мрачно. Аргымай беспокойно ерзал на стуле. Исправник, заложив ногу на ногу, курил папиросу.
— Что просишь, мальчик? — спросил Кирика Сапок. Кирик посмотрел на исправника и сказал тихо:
— Разрешите мне жить в Тюдрале, вместе с Янькой. Бросив окурок, исправник в недоумении посмотрел на Кирика:
— Не понимаю!
Сняв шапку, Темир пояснил:
— Мальчик — сирота. Жил на заимке Зотникова как найденыш. Там ему было трудно, хозяева часто били, и он убежал. Я нашел его в тайге полузамерзшим. В Тюдрале есть русская семья бывшего зотниковского работника Прокопия Кобякова. Сам он сейчас на фронте. Кирик жил у них как приемный сын. Вот он и просится обратно.
— Как ты думаешь, Сапок? — обратился исправник к теньгинскому старшине.
— По книгам он приписан к Зотникову… Да вот и сам Евстигней Тихонович. — Сапок поманил богатого заемщика пальцем к себе: — Иди-ка сюда. Наездника узнаешь? — спросил он едко и показал рукой на прижавшегося к Темиру Кирика.
— Да ты как сюда, разбойник, попал? — Евстигней сделал попытку схватить Кирика за руку.
— Не тронь! — Темир заслонил собой мальчика. — Сапок, — повернулся он к старшине, — сирота ждет обещанного. Ты при народе объявил, что победителю даешь все, что он попросит. Народ надеется на твое слово.
Сапок молчал.
Зотников, подобострастно наклонившись к Кайдалову, что-то торопливо зашептал ему на ухо.
Кайдалов
— Я уважаю ваши обычаи, но… прежде всего закон. И я не позволю его нарушать. Мальчишка принадлежит Зотникову, да-с, Зотникову! — крикнул он уже визгливо.
— Из гнилого рта не жди добрых слов, — горько усмехнулся Темир. — Ваш закон защищает таких, как Зотников и Яжнай — воров и конокрадов…
— Молчать, разбойник! — Сапок замахнулся на Темира.
Кайдалов сделал знак приставу. Тот оглушительно засвистел.
— Темир, уходи! Полиция! — крикнул кто-то из толпы.
— Я тебя не оставлю, Кирик! — бросил коротко охотник и кинулся к реке, где ждал его Янька с буланым.
Вскочив на коня, Темир помчался по дороге. Вслед ему прохлопало два-три выстрела.
— Фрол Кузьмич, — обратился Зотников к приставу, — надо парнишку посадить под замок, а то убежит. — Он показал на Кирика. — А заодно и этого мошенника припрятать не мешает, — мотнул он головой на вертевшегося тут же Яньку.
Ребят посадили в пустой аил, где зимой жили телята, и повесили на дверь увесистый замок.
Вечером в Теньге было шумно. Богатые гости пировали, а пастухи и охотники разъезжались по своим жилищам, ругая старшину за вероломство.
Аил, куда были заперты пленники, стоял недалеко от реки, на выезде из стойбища, но и сюда доносились крики пьяных гостей, песни. Пировал, бросив охранять пленников, и казачий конвой Кайдалова.
Мальчики сидели, тесно прижавшись друг к другу.
Первым поднялся с земли Янька. Не торопясь обошел аил, ощупывая его стенки. Кора лиственницы, покрывавшая аил, была крепкой. Не подавалась и дверь.
— Надо убежать этой ночью. Если увезут тебя на заимку, оттуда не вырваться, — сказал Янька, усаживаясь возле порога на землю.
Мальчик поднял глаза к дымоходу. Через его отверстие блестели яркие звезды. Пролезть через дымоход было невозможно: концы поставленных конусом жердей переплетались. Кроме того, мешали наружные жерди, которыми была придавлена кора лиственницы.
Янька пошарил в карманах и, нащупав, к своей радости, перочинный ножик, стал ковырять им стенку аила. Кора подавалась туго, но наконец в стене образовалось отверстие. Через него, правда с трудом, можно было просунуть руку. Однако радость ребят оказалась преждевременной: наружные жерди были расположены слишком близко друг от друга.
Янька и Кирик пригорюнились. Ночь приближалась к концу. На востоке загорелась утренняя заря. Недалеко от аила в кустах прокричал коростель, и в густой осоке мягко прокрякал селезень.
Потом, видимо напуганная кем-то, птица взмыла вверх; тихо скуля, пробежала собака. Вскоре пес вернулся и, фыркая, начал скрестись в дверь.
— Да ведь это Делбек! — Глядя в отверстие в стене и сложив руки рупором, Янька тихонько позвал: — Делбек, Делбек!
Топчась на месте, пес заскулил, сделал попытку прыгнуть к дыре, но скатился к основанию аила.