Кара-курт
Шрифт:
— Ты мне дурака не валяй! Почему горланишь среди ночи? Как попал в магазин?
— О! Оцэ скажу! — с пьяной общительностью согласился толстяк. — Гуляю, товарищ полковник. Пропываю свое рознэсчастнэ життя... Юлдуз за мэнэ замуж не йдэ. Оцэ — раз! — Он загнул толстый, короткий палец. — Маты ии за мэнэ нэ отдае, каже: «Вареня' — капыр!» Оцэ — два (он загнул еще один палец). Повистка з военкомату прыйшла — тры!.. Выпьемо, товарищу полковнику! Ось я вам горилки налью! — Он щедро налил в стакан, протянул его Артамонову.
— Ты что, совсем шары залил? Не видишь, кому водку суешь? — не выдержав,
— Тю на тэбэ, — спокойно сказал Вареня'. — Нэ хочешь, нэ пый. А я выпью. Завтра на мэнэ крычить, а сёдни нэ крычить, бо у военкомат мэни завтра.
— Разрешите, товарищ полковник?
Галиев подошел и тряхнул за шиворот Вареню':
— А ну давай выметайся отсюда! Что, тут тебе чайхана? Наделал, дурья башка, дел, думаешь, есть время разбираться с тобой?
— Но-но-но-но-но! — заартачился Вареня'. Он скрутил увесистый кукиш и сунул его под нос Галиеву: — Ось тоби дулю! Товарищ военком мэнэ завтра у военкомати чекае [27] , туды и пйду. А с тобой нэ пиду.
27
Чекае — ждет (укр.).
— Да ты понимаешь, что ты за негодяй? Война идет! Люди гибнут! А ты водку хлещешь! Да тебя под трибунал надо! В штрафную! К стенке!
— И я гибну, — сказал Вареня'. — Як шо до стинки — будь ласка...
Он действительно стал к стенке, прикрыл глаза и раскинул руки.
— Стриляй хочь с того поганого ружья, — показал он пальцем в сторону берданки сторожа, — хочь з вашего пограничного автомату.
— Может быть, хватит беседовать? — спросил полковник Артамонов. — Кто скажет, что это за артист? То ли тронутый, то ли комедию ломает...
— То ж Вареня', земляк мой, товарищ полковник, он все правильно сказал, — выступив вперед, отозвался техник-интендант Ковтун. — Работает заготовителем на базе плодоовощи, а чего з глузду зъихав, я и сам не пойму.
В магазин вошли два милиционера-туркмена.
— Ай, салям, салям! Коп-коп, салям! — приветствовали они всех присутствующих, а особенно завмага, который повел себя вдруг в высшей степени непонятно. Завмаг сказал что-то Варене' по-туркменски, тот ответил ему на его родном языке, налил в стаканы милиционерам и завмагу, все дружно выпили, заговорили между собой вполне благожелательно.
Артамонов взвился:
— Ты смотри, Самохин! Да тут, оказывается, круговая порука!
— Ай, начальник, — остановил его завмаг. — Зачем волнуешься? Гулять я разрешил. Сам за все плачу.
Артамонов казался сбитым с толку, да и Самохин, признаться, не понимал, что происходит.
— Разрешите пояснить, товарищ полковник, — снова вмешался Ковтун. — Вареня' три года уже заготовляет фрукты, овощи в туркменских колхозах и совхозах. Так понаторел в их языке, любого переводчика за пояс заткнет. А когда посватался к сестре завмага, то и совсем своим стал. У них одна только и заковыка из-за веры, а так все на мази.
Самохин увидел, что полковника осенила вдруг какая-то неожиданная мысль. Аким Спиридонович даже хлопнул себя пальцами по лбу и, видимо не считая теперь время потерянным, с немалым
— Любый мий Иване! — обращаясь к своему другу Ковтуну, с чувством сказал Вареня'. — Ты мэни у саму душу, як та сорока у маслак, подывывся. Товарыщ полковник, товарыщ старший политрук! Маты ж йи, зироньки моей Юлдуз, як та стара видьма, з ножом до гирла: «Прыймай мусульманство». А якый же ж я мусульманин, колы я у комсомоли, та ще як був Грыцько Вареня', так и е Грыцько Вареня'. А ще такэ дило, — он понизил голос и оглянулся по сторонам. — Кажуть, колы у мусульманство прыймають, хлопцям шось рижуть. Га? Чулы такэ? Мулла риже. Так хиба ж я дам? В мэнэ и так нэ лышне...
— Нет-нет, родной, не давай, ни в коем разе не давай, — мгновенно переменив тон, согласился Артамонов. Аким Спиридонович даже фуражку сдвинул на затылок. — Ну что ты за нее уцепился, за эту свою, как ее?
— Юлдуз, товарищ полковник, — подсказал Ковтун.
— Ага, Юлдуз. Что тебе эта самая Юлдуз весь белый свет застит? Возьми какую хохлушечку, а то русскую там или белорусочку. И мулла ни к чему.
— Ни, товарыщ полковник, — возразил Вареня'. — Треба Юлдуз. Я ж ии люблю, товарыщ полковник.
— Ну ладно, черт с тобой, пусть будет Юлдуз, — согласился полковник. — А теперь, если твоя башка еще варит, слушай. Повестка в военкомат у тебя на двадцатое, а сейчас четыре тридцать утра, так что срок наступил. Как только протрезвишься, считай, что ты в армии.
— А як же ж Юлдуз? — с пьяным упрямством возразил Вареня'.
— Чудак, в ауле останешься. Переводчиком на комендатуру беру. Станешь хорошо служить, звание младшего техника-интенданта присвоим. А вас, товарищи, прошу передать военкому мою записку, — сказал полковник милиционерам, — чтоб направили его в распоряжение замполита Дауганской комендатуры. Ну, Андрей Петрович, считай, что ты в сорочке родился. У нас проблема языка — проблема номер один. Личного переводчика даю. Даже не коменданту, а тебе, замполиту. Влияй на людей, действуй. Чую, что с этим Варене'й и его Юлдуз для тебя дверь любой кибитки будет открыта!
Самохин хотел было тут же сказать полковнику, что переводчик ему не потребуется: пройдет всего несколько дней, и старший политрук Самохин будет за две с лишним тысячи километров от Дауганской комендатуры. Но сейчас вот, при всех, ему не хотелось затевать этот разговор, и он только неопределенно кивнул головой.
Вареня', видимо сообразив, что дело для него обернулось совсем неплохо, обнял на прощание бесчувственного собутыльника, прихлопнул его по макушке: «Добре спивалы!» С бравым видом попытался отдать честь офицерам:
— Ухопыла лысыця петуха, вин и каже: пойихалы!
— Ну вот и поехали, — отозвался довольный Артамонов. — К вам просьба, товарищи, — обращаясь к милиционерам, сказал он. — Заберите этого певуна к себе. Проспится, позвоните на комендатуру и препроводите его к нам. А с военкомом, надеюсь, договоримся.
Возвращаясь к машине, полковник еще некоторое время развивал свои мысли, открывая перед Самохиным широкие перспективы, устраняющие многие сложности, которые бывают из-за незнания языка. Но Самохин отделался неопределенными междометиями.