Канун
Шрифт:
— Во саду ли, в огороде, — перебил, смеясь, Фролкин.
— Чего смеешься? — загорячился Котельников. — И садовником заделается. Вот в этих самых царских парках. У него нахальства хватит.
Сверчкова он спросил:
— Хорошо в огороде работать?
— Хорошо, — ответил тот, — землю я люблю.
— Кто ее не любит, — насмешливо сказал Котельников. — На земле живем.
— И живем на ней, и умрем — в ней окажемся, — бледно улыбнулся Сверчков. — Дело не в том. Люблю я работать на ней потому, что видишь, как от твоих трудов произрастает, например,
Котельников раздраженно заметил:
— А я думаю, что по твоей вере тебе и овощей нельзя употреблять. Потому овощ — та же живность, — зло усмехнулся он. — Родилась, значит, картошка, а ты ее — в котел, а потом съешь. Значит, жизни лишаешь.
— Овощи и животное — не одно и то же, — вздохнул Сверчков. — Картошку я режу или варю — она боли не чувствует, и сознания жизни у нее нет никакого. И понятия о смерти она не имеет. У нее нет души.
— А ты почем знаешь? — сердился Котельников, не любивший Сверчкова.
— Это и ты знаешь, — спокойно гнусавил тот.
— А вот не знаю. Может, овощ и боль чувствует, и сознание имеет, может, и душа есть у той же картошки.
— Эх ты, картофельная душа! — хлопнул горячившегося Котельникова по плечу Фролкин. — Завел ерунду на постном масле.
Котельников смутился и больше уже не начинал бессмысленных разговоров о душе в овощах.
«Заячий элемент» все лучше и лучше работал. За ним едва могли угнаться даже бывшие первыми по работе.
Только один «степной комиссар» работал лениво, ежеминутно вступая в пререкания со взводным. Но вскоре он был вызван на суд ревтрибунала, и в роте не осталось ни одного саботажника.
И шестнадцатая рота выполнила раньше намеченного срока работы.
Она получила благодарность в приказе.
Кроме того, командир роты сдержал обещание — «всенародно смыл позор» с бывших лодырей.
Он устроил в воскресный день «грандиозный митинг-концерт», как гласили афиши работы малохольного Пухова.
Митинг происходил опять в городском театре.
Выстроив бывший «заячий элемент» на сцене, как и на первом митинге, командир, указывая на них, произнес вздрагивающим от искренного волнения голосом:
— Вот эти указанные товарищи долгое время работали плохо, короче говоря — лодырничали. И по справедливости пришлось бросить им у глаза позорное звание «заячьего элемента». Теперь они подтянулись и доказали хорошей работой, что они такой же трудящий элемент, как и прочая многомиллионная масса населения Советской России. И если, повторяю, им еще недавно было брошено у глаза позорное слово, то сейчас, наоборот, всенародно скажем им товарищеское спасибо.
Он пожал руки бывшим лодырям.
Музыка заиграла туш. Публика неистово зааплодировала, послышались крики «браво!» и «ура!».
Радостно взволнованные штрафники спускались со сцены по приставной лестнице.
Фролкин утирал слезы.
А комроты продолжал:
— То же товарищеское спасибо и усей уверенной мне роте, потому что благодаря ейному старанию по ремонту мостовых у настоящее время усе граждане, не исключая и
Он отмахнулся от аплодисментов. Голос его стал твердым и торжественным.
— Слушай, шестнадцатая! — прокричал он, словно командуя. — Вы, показавшие себя на работе красными львами, останьтесь ими же и тогда, когда у ваших руках будут не лопата и лом, а винтовка и пулемет. Вы уже не будете хорониться под ракитовый куст, как пресловутые зайцы. Не нужно обещаний и клятв. Я знаю, что вы по первому зову пойдете у бой и, если надо, примете смерть.
Взгляд его случайно упал на Сверчкова, и ему показалось, что в глазах толстовца была насмешливая грусть.
— Я уверен, — повысил голос комроты, — что и такие, кто по заблуждению отказываются от войны, также возьмут винтовку и не выпустят ее из рук до тех пор, пока враг не будет сломлен!
Получив за хорошую работу благодарность и на митинге, и в приказе, шестнадцатая рота удвоила энергию.
Отстающих подгоняли свои же товарищи, говоря:
— А ну, поднажми! Не позорь красную шестнадцатую!
Вновь прибывающих также принуждали равняться со всеми.
Один из новых не захотел подчиниться требованию товарищей, сказав:
— Как захочу, так и буду работать.
И работал лениво, отдыхал, когда хотел, и отдыхал подолгу, закуривал не в одно время со всеми, как установили сами штрафники, а когда вздумается. И больше курил, чем работал.
В послеобеденный час все три штрафных взвода открыли собрание во дворе казармы и стали обсуждать поведение новичка.
— Наша рота, — сказал Фролкин, первый взявший слово, — работает как один человек, а вот новый товарищ вносит беспорядок, срывает работу. Предлагаю, товарищи, не иметь с ним никаких делов, пока он не станет с нами работать вместе, дружно. Мы, можно сказать, — одна семья, — вдохновился оратор, — спаялись и в работе, и в жизни.
— Правильно! — сказал кто-то.
— Вот! — продолжал Фролкин. — А он, если с нами слиться не желает, пущай будет одиночкой.
— Правильно! — сказал Котельников. — На отшибе.
— Постой! — остановил его Фролкин. — И предлагаю, товарищи, как и говорил, ничего с ним не иметь.
— Бойкот, значит, наложим! — крикнул Бес.
— Да, бойкот, — согласился Фролкин. — Одним словом, не знаем его, раз он нас не хочет знать.
Новенький презрительно усмехнулся и отошел в сторону.
Но бойкот он выдержал всего два дня: у него кончились спички, и никто не давал прикурить.
На третий день он уже работал наравне со всеми, отдыхал, когда отдыхали все, свертывал цигарку по команде «закуривай!».
Прикуривать ему давали — бойкот был снят.
Все штрафники, как сказал Фролкин, действительно как бы представляли одну семью.
Различия между взводами уже не существовало.
Слово «первовзводник» сейчас уже не означало — «злостный штрафник». В первый взвод зачислялся каждый вновь прибывший в роту.