Канун
Шрифт:
— Браво, Сверчков Никита! — крикнул комроты и хлопнул в ладоши.
— Браво! — закричали штрафники и оглушительно захлопали.
Сверчков замахал руками — хотел продолжать. Крики смолкли.
— И вот, — закричал Сверчков, — я отказываюсь от своих убеждений. Я прошу отправить меня на фронт красноармейцем.
Он кончил.
— Качать святого! — весело закричал Фролкин, подбежав к Сверчкову.
— Качать! — отозвались штрафники.
Сверчков взлетел несколько раз на воздух, подброшенный
Желающим отправиться на фронт комроты объявил, что как только в полку будет формироваться маршевая рота, он направит туда всех, подавших заявление.
Он мог бы отправить и раньше, каждого в свою часть — все штрафники были из фронтовых частей, — но еще выдерживал их.
— Сгоряча поедут, а потом опять сбегут, — говорил он комиссару. — Надо, чтобы действовали вполне сознательно, чтобы не из-за соседей и не из-за невест на фронт шли, а за родину и за революцию. И надо еще, чтобы по-настоящему засвербило, чтобы без фронта жизнь стала не мила. А пока пускай поработают. Труд — самый хороший лекарь от усех болезней. И от дезертирства помогает, дисциплинирует человека. Верно, комиссар?
Нухнат был согласен, что с отправкой можно пока было повременить и что от работы штрафникам будет только польза.
— Надо бы субботник организовать, — сказал комиссар. — Давно собираемся. И чтобы весь командный состав роты принял деятельное участие в субботнике.
— Правильно, — согласился комроты. — У эту же субботу организуем. Идет?
— Идет.
Субботник был назначен: погрузка в вагоны дров для Петрограда.
Накануне комроты созвал комвзводов и объявил им, что в субботнике должны принять участие все, за исключением часовых и дневальных при казарме.
— Так что, товарищ Головкин, — обратился комроты к каптенармусу, — выдай усем лапти, порты и усе, что полагается.
— Я в лапти не обуюсь, — сказал переписчик, — и портов не надену. Гимнастерку только старую.
— Модничать, товарищ Тимошин, не приходится. У лесу работать будешь, а не у канцелярии. Дрова грузить станешь у шикарных сапогах да у галифе? А впрочем, — махнул рукою комроты, — дело твое.
Утром в субботу шестнадцатая в полном составе, кроме нескольких красноармейцев, отбывавших наряды при казарме, вышла на работу.
Все, как и штрафники, были в лаптях и в рабочей одежде, состоящей из старых парусиновых гимнастерок, таких же штанов и бескозырок.
Тимошин тоже в рабочей одежде и даже в лаптях — пожалел трепать хорошие сапоги. Но зато на голове его была не парусиновая, блином, бескозырка, а кожаная фуражка, правда изрядно потертая.
Он оказался в одном ряду с Фролкиным. И тот обратился к нему с деланной почтительностью:
— Вам бы, товарищ, прилично впереди идти. Потому что вы заместо комиссара.
Многие
Шли повзводно, с песнями. Впереди роты — командир и комиссар.
Несмотря на ранний час из окон многих домов смотрели люди. Многие уже знали о субботнике.
Из жителей нашлись любопытные, не поленившиеся сопровождать роту до места кладки дров, километра за три за городом. Хотели воочию убедиться, действительно ли будет работать ротный комсостав, особенно командир и комиссар шестнадцатой.
Любопытным предложили принять участие в субботнике. Они стали отказываться, ссылаясь на то, что одеты в неподходящий костюм, но комроты, ласково улыбаясь, сказал:
— А вы поможете подвозить вагонетки. Не запачкаетесь и одежды не порвете.
Дрова были на порядочном расстоянии от железнодорожного полотна и подвозились к нему по двум узкоколейным путям.
— А шестнадцатая рота в долгу не останется, — важно вставил Фролкин. — Накормит вас, граждане, настоящим «куриным бульоном».
В роте уже два дня опять была на обед куреная вобла.
— Мы знаем, из каких кур у вас бульон, — засмеялся один из граждан, — кура не простая, в матушке Волге водится.
— Вот, вот! — радостно вскрикнул Фролкин. — Коли знаете, так не о чем и толковать. Значит, парни свои.
И граждане согласились принять участие в работе, сперва неохотно, но потом, заражаясь общим усердием, веселостью, подбодряемые шутками и песнями, они не отставали в работе от всех.
Хорошее утро и лесная свежесть также располагали к труду.
— Глядите, какие чурки ворочает сам товарищ командир роты, — указал Фролкин на комроты, укладывавшего на вагонетку толстое полено «девятку», и обратился затем к нему с вопросом: — Товарищ комроты, в лапотках-то удобно ли? Поди, склизко без каблуков?
— Я, дорогой товарищ, лапотков-то побольше тебя стоптал у своей жизни. Так что они мне не у диковинку, — ответил комроты, берясь за новое бревно.
— Знаем, товарищ командир. За это и любим вас, и ценим. За то, значит, что кровь в вас текет наша, крестьянская, — торжественно произнес Фролкин.
Комроты, уложив на вагонетку бревно, сказал:
— Кровь у всех красная. А ты шевелись, Фролкин. Меньше языком действуй, а больше — руками.
Фролкин смутился и слегка обиделся.
— Я языком действую от чистого сердца, — вздохнул он, выбрал бревно потолще и, с трудом взвалив его на вагонетку, продолжал: — От чистого. Потому вот вы с нами сравнялись, со штрафниками, и в работе, и в одежде. И всех сравняли, всю роту.
— Дурень! — усмехнулся командир. — Одежда эта — для работы. Не рвать же хорошую. А ну, командуй лучше: «Закуривай!»