Канун
Шрифт:
В глазах заколыхались столы, сидящий напротив человек.
И страшно, до боли, отяжелели веки.
— Понимаешь, сынок? Как хватил, так и сознания решился.
Босой, рослый мальчишка посмотрел на Сыроежкина скучающим взглядом и продолжительно зевнул:
— Подсадил на малинку. Ясное дело.
— Это что же за малинка такая?
Мальчишка, даже не взглянув на Сыроежкина, буркнул:
— Какая? А вот та самая, что ты пил.
Завидя идущего человека, сделал строгое лицо и, выпятив губы,
— Булочки с колбаской, с яйцом, пожалуй-те-е!
Улица скучна. Прохожие редки. Не гремят трамваи. Изредка пронесутся грузовые безглазые вагоны, автомобиль с ночными гуляками.
Полусумрачная летняя ночь на исходе.
— Чего домой не идешь?
Сыроежкин обрадовался этому вопросу.
Оживился:
— Прямо, сынок, не знаю, что и делать. К женке идти — значит, под верный мордобой. Она у меня ничего не сознает. А чем я виноват, что меня обобрали?
Случившееся с Сыроежкиным несчастье пробудило в нем страстное желание открыться, поговорить по душам.
И здесь, на подоконнике магазинного окна, чужому босоногому мальчишке он рассказал свою невеселую семейную повесть.
Первый раз за много лет, а может быть и за всю жизнь, он не лгал, не хвастал, а, наоборот, не боясь насмешек, говорил, ничего не скрывая.
А мальчишка вставлял свои замечания серьезно и бесстрастно, как судья:
— Значит, держит тебя под каблуком? Понятно. Раз у ней сила — она над тобой и издевается. Что же ты можешь сделать, когда она большая и здоровенная? Тебе приходится ее слушаться. Правильно. Захочет — побьет, захочет — помилует. Такое дело.
— Вот в этом-то и суть, — оживлялся Сыроежкин. — Ты, сынок, с понятием. Может, и смешно, что я бабы боюсь и что она меня бьет. А ты видишь, что я за человек. Разве я могу совладать с такой бабищей? Силы у меня, дружок, что у мухи. Меня, веришь или нет, мальчишка один, Елисейка такой, татарин, — ему всего шестнадцать лет, а как сгребет, так я и под ним моментально. Сказать кому, так не поверят.
— Что же не верить? Ничего нет удивительного, — спокойно и бесстрастно сказал мальчишка. — Мне тоже шашнадцать, семнадцатый, а я старшего братишку как хочу побрасываю. А ему уж двадцать пять лет. А тоже маленький, все равно как ты. Ничего нет удивительного. Другой мальчишка — это медведь, а мужчина — никудышный.
— Вот видишь. Ты с понятием. Люди разные бывают. Ты, можно сказать, мальчишка, а больше меня. А ноги-то у тебя какие. Что у богатыря.
Мальчишка вытянул ногу, пошевелил черными от загара и грязи толстыми пальцами, сказал равнодушно:
— Ноги, верно, подходящие. Большие очень. Босиком много хожу, вот и большие оттого. Нога свободу любит, разрастается.
Сразу потемнело.
Подул сильный ветер. Зашелестели по панели бумажки. Закрутились в вихре. Одна понеслась высоко над улицей. Пошел дождь. Сперва редкий, пестрящий панель крапинками, потом хлынул потоком. Загрохотал гром.
Мальчишка торопливо
Сыроежкин не отставал от него. Оба они спрятались от дождя в разрушенном доме.
Сидя на груде битых кирпичей и прислушиваясь к шуму дождя, Сыроежкин опять заговорил, вздыхая:
— Кабы выпивши, тогда шут с ней! Пошел бы домой. Драка так драка — наплевать. Пьяному все ладно.
Мальчишка вдруг перебил:
— Слушай, дядя! А я бы на твоем месте так сделал. Шапку у тебя украл тот-то парень? Ну вот. Я бы и толстовку загнал. Так мол и так. Напали грабители, с револьверами. В масках, сказал бы, чтобы скорее поверила.
— Не поверит, — уныло отмахнулся Сыроежкин. — Скажет — прогулял.
— Прогулял, — загорячился мальчишка. — Восемь рублей, да шапка, да толстовка! Разве ты мог бы столько пропить? Ты бы тогда и раком не пришел бы. Сам пойми, голова садовая!
Сыроежкин задумался.
А мальчишка шире развивал свой план. Он загорелся. Недавнего холодного равнодушия как не бывало.
— Я бы залил так, что кто хошь поверил бы. Не беспокойся. Морду бы себе поцарапал. Очень просто, для виду. Напали, мол, налетчики, и все. А тут и толстовку загнать можно. Особенно ежели за водку.
— Где загнать-то?
— А у вокзала. Тут завсегда шинкари, будь ласков.
При упоминании о водке Сыроежкину стала нравиться мальчишкина идея.
Действительно: шапка, толстовка да плюс восемь рублей. Разве он мог столько пропить? Тем более что вещей он с себя никогда не пропивал. Да разве у него хватило бы смелости это сделать — неужели она этого-то не может понять?
А выходной костюм есть. Да и старый пиджак еще хороший, так что без толстовки жить можно.
А мальчишка, словно читая его мысли, весело подмигивал черным плутовским глазом и смачно причмокивал:
— А у меня и закусочки сколько хошь, во! Полкорзины.
Откинул клеенку.
— С краковской есть. С чайной. С яичками.
Сыроежкин покосился на булочки, вспомнил о водке и стал нерешительно расстегивать пуговицы рубашки.
А мальчишка, захлебываясь, сыпал:
— Полтора целковых я тебе оставляю, чтобы ты не думал, что я смоюсь. И малинки никакой не бойся. Первый буду пить, сам посмотришь. И мятных лепешек достану, чтобы женка твоя не расчухала, когда станешь с ней балакать. Со мной, дядя, не пропадешь на свете. Будь ласков…
Дождь лил по-прежнему.
Сыроежкин с мальчишкой уже по нескольку раз потянули из горлышка бутылки.
Захмелевший Сыроежкин воспрянул духом.
От уныния не осталось и следа.
Он встряхивал головой, двигая косматыми бровями, часто вскакивал с груды кирпичей.
И, выставляя то одну, то другую ногу, уже сыпал рассказ за рассказом о своих маньчжурских подвигах.
А мальчишка, тоже опьяневший, раскрасневшийся сквозь грязь и загар, весело смеялся лукавыми черными глазами.