Канун
Шрифт:
Конечно, он, Роман Романыч, ничего в такой трубе не смыслит, так как не имел практики, но зато тот же инженер, который трубою, то есть тригонометрией, управляет как хочет, не сумеет ни брить, ни стричь, мало того — может, и с безопасной бритвою не управится.
Сколько угодно есть таких, что режутся безопасными бритвами!
Так что кто чему обучен: один бритвою орудовать, другой — тригонометрией.
А от кого больше пользы — это еще бабушка надвое сказала.
Вот он, Роман Романыч, каждый день людей пользует, а перед
А сколько инженеров судится!
Парикмахеров что-то вот не слыхать, чтобы судили.
Потому что работа парикмахерская без всякой фальши и для всех приятная и полезная.
Так думал Роман Романыч, взволнованно расхаживая по ночной пустынной платформе полустанка.
И впервые за всю жизнь в эту весеннюю темную и теплую ночь на полустанке, заброшенном в печальной болотистой низине, ясно сознал Роман Романыч, что труд его нужен, необходим и ничуть не позорен, как и всякий другой полезный и честный труд.
Мучительно захотелось к людям, к Вере Смириной. Сказать ей все, без утайки; что он вовсе не инженер, а рабочий человек, парикмахер; что ни в какую Москву он не думал и уезжать; показать ей и содержимое саквояжа. «Для отвода, мол, глаз этот багаж». А книгу английскую бросить — пусть читает, кто умеет.
Главное же — сказать ей о своей любви.
Разве он не может любить и быть любимым?
Пусть он парикмахер. Зато очаровательно красив. И поет так превосходно, что люди его светочем называют.
— Светоч, — четко произнес Роман Романыч и горделиво огляделся.
Но кругом — непроницаемая тьма, звезд совсем не видно, и небо, казалось, нависло над самой головой.
Лишь вдали — бесчисленные огни города, неподвижные, как светящиеся пуговицы, а от них самое небо над городом горит голубовато-белым огнем.
Послышался шум идущего поезда.
В стороне, противоположной городу, засветились во тьме три ярких глаза. И громче, и громче шум и грохот.
Роман Романыч вспомнил, что надо взять билет. Поспешно задергал ручку двери домика-будки, но дверь была крепко заперта.
Грохот уже обрушивался на него.
Засвистел ветер.
— Откройте! Билет мне надо! — закричал Роман Романыч.
Но дверь глуха, и темны окна домика.
А поезд идет мимо, без свистка, не замедляя хода. Тяжко пропыхтел паровоз, гремя проплыли безглазые вагоны, площадки с досками, какие-то головастые громадины, похожие не то на исполинские уродливые самовары, не то на слепых безногих великанов.
Когда постепенно затих шум уходящего поезда, тишина стала еще глуше и ночь еще темнее.
А вместе с тишиною и тьмой вошла в сердце Романа Романыча тоска.
Как-то
Вспомнил о водке, торопливо достал из саквояжа бутылку и принялся пить прямо из горлышка, морщась и передергиваясь от захватывающей дух горечи.
Быстро охмелел. Но тоска одолевала сильнее. И все яснее стал сознавать Роман Романыч, что он одинок не только здесь, на полустанке, но и везде среди людей.
И Вера Смирина была и будет далека от него, сердце ее никогда не будет ему принадлежать.
И глядя на далекие огни города, единственно среди мертвой тьмы напоминающие о кипящей где-то жизни, Роман Романыч вскрикнул в тоске и отчаянии:
— Вера! Снегурочка моя! Любви хочу, любви!
Слезы брызнули крупными каплями.
Испугавшись этого против воли вырвавшегося резкого пьяного крика, оглянулся кругом и добавил смущенным шепотом:
— Понимаете ли нет?
На нем был серый, стального цвета, костюм, на левой руке синий плащ-пальто, в правой — черная, с костяной ручкой и костяным наконечником, гнущаяся, как рессора, трость; фетровая шляпа кофейного цвета.
Когда он вошел в парикмахерскую, Роман Романыч с удивлением спросил:
— Что угодно?
И услышав обычное: «Побриться», не поверил своим ушам. Ему почему-то казалось, что клиент должен говорить о чем-то другом, а не о бритье или стрижке. Он переспросил:
— Побрить?
А когда клиент сел в кресло, Роман Романыч не знал, что делать, и накинул на плечи клиента пеньюар, хотя этого при бритье не требовалось.
Бывает: в трамвае, поезде, театре или просто на улице какой-нибудь человек обращает на себя всеобщее внимание.
Все смотрят на него с каким-то особенным интересом, не похожим на то любопытство, какое возбуждает красивый или, наоборот, уродливый человек.
В таких людях главное — не внешность, а что-то другое, что не поддается определению.
И говорят о таких людях ничего не говорящее:
— Интересный человек.
Руки Романа Романыча дрожали, и брил он не лихорадочно и порывисто, как всегда, а медленно и неуверенно, словно работал в первый раз. Он сам удивлялся своему непонятному волнению.
С клиентом в сером костюме был еще человек. Он не брился и не стригся, а сидел и разговаривал с приятелем:
— Ты говоришь — «Заря Востока»? — спросил он, очевидно продолжая прерванный разговор.
Роман Романыч подумал: «„Заря востока“ — пьеса так называется. Наверно, опера».
И обратился к клиенту, стараясь говорить как можно изысканнее:
— Извиняюсь за нескромный вопрос: в каком театре, понимаете ли нет, идет сейчас «Заря востока»?
Клиент удивленно приподнял тонкие, слегка срастающиеся брови, и белое лицо его порозовело.