Канун
Шрифт:
— Не дури! Чего спешишь? Действуй по-американски.
И Роман Романыч действовал: время шло, кончилась зима, прошла пасха.
Впрочем, Роман Романыч был пассивным не только из-за советов Иуды Кузьмича.
Главная причина того, что он не предпринимал решительных шагов на пути к завоеванию сердца девушки, — это его профессия.
Как ни сильна была уверенность в своей обаятельности, как ни надежна броня против неудач — серый костюм, но мысль о том, что в случае согласия Веры на брак — а в согласии ее Роман Романыч
Правда, когда сама любовь заставит девушку броситься в объятия возлюбленного, тогда никакие профессии не будут иметь ни малейшего значения.
Известно — с милым рай и в шалаше.
Но кто может сказать, когда дело дойдет до шалаша. Да и дойдет ли?
Есть такие женщины — сто лет любить будет и не откроется. И умрет — не скажет.
Вот тут и жди шалаша.
Так, вполне логично, рассуждал Роман Романыч.
И каждый четверг, идя к Смириным, думал о том, что если подвернется удобный момент, то можно объясниться с Верой.
А четверги у Смириных стали более оживленными, чем раньше.
Кто-то, вернее всего писатель, безнадежно влюбленный в Веру, завел моду приносить с собою водку.
С его легкой руки и другие гости делали то же.
Происходили складчины, затем попойки.
Мешали водку со сладким вином и называли эту смесь непонятным словом «квик».
Трезвым писатель бывал тих и нерешителен, пьяный — преображался: становился надоедливо-болтливым, без конца читал на память стихотворения, плясал «Русскую», плакал, грубо ругался.
Гости фокстротировали. На пианино играл некто Николай Иваныч.
О нем говорили, что он сам сочиняет фокстроты и даже написал оперу.
Пели хором.
Роман Романыч в пении не участвовал. Следуя совету Иуды Кузьмича, он не обнаруживал пока что своего таланта.
К тому же из всех песен, что пелись у Смириных, он знал всего одну: «Вот на пути село большое». И то не всю.
Приятели брата Веры были с Романом Романычем, как и он с ними, ласково-фамильярны.
Называли его не по имени и отчеству, а просто инженер. При встречах спрашивали:
— Ну, инженер, как живем?
— Живем, понимаете ли нет, великолепно, — отвечал Роман Романыч.
— А в шахты скоро полезем?
Роман Романыч лукаво усмехался:
— Без нас, понимаете ли нет, дело обойдется.
Однажды во время подобного разговора Роман Романыч заметил, что Вера пристально на него смотрит.
Роман Романыч был слегка пьян. Улучив удобный момент, он подошел к Вере и заговорил:
— Все инженер да инженер. А в действительности никто не знает, кто я такой есть. А я, понимаете ли нет, вовсе и не инженер.
— Я в этом и не сомневаюсь, — спокойно сказала девушка.
И, насмешливо улыбаясь, спросила:
— Только для чего вы носили фуражку инженера? А визитная карточка?
Роман Романыч
— Это, понимаете ли нет, просто-напросто милая шутка. Скажу только вам, Вера Валентиновна, по секрету. У меня есть приятель. Тоже большой шутник. Он — горный инженер и тоже — Роман Романыч и, представьте, даже и фамилия Пластунов. Прямо, понимаете ли нет, удивительно. Одним словом, игра природы… Так вот, карточка-то визитная не моя, а евонная. Я у него ее взял. И фуражку. «Сыграем, говорю, тезка, веселую комедию. Я буду вроде инженер, а ты, наоборот, певец оперный».
— Почему певец? Разве вы артист оперы? — спросила Вера.
— К сожалению, да, — кокетливо улыбнулся Роман Романыч. — Я и не в Донбасс тогда ездил-то, помните? А в Москву, на гастроль. Пел в опере «Заря востока»… Персидского царя представлял…
Вера вздохнула:
— Вас не разберешь, кто вы такой. Самозванец какой-то!
Этот разговор слышала Тамара Чертенок. Она поспешила в соседнюю комнату, где уже разливали «квик», и зашептала:
— Слушайте, слушайте! Роман Романыч признался, что он не инженер.
— Это и без него всем известно, — перебил ее брат Веры.
— Нет, вы слушайте! Оказывается, он — оперный артист, — продолжала, смеясь, Тамара.
Но в комнату вошел Роман Романыч. Разговор прекратился.
— Уважаемые граждане и уважаемые гражданки! Внимание! В будущий четверг знаменитый первый тенор Пластунов, понимаете ли нет, в своем репертуаре. Просьба не опаздывать.
Несколько секунд длилось молчание. Затем брат Веры протянул Роману Романычу стакан:
— По этому случаю, инженер, надо квикнуть.
А в соседней комнате Вера и Чертенок затыкали рты платками. Плакали от смеха.
А на другой день Роман Романыч перебирал у Иуды Кузьмича граммофонные пластинки и укоризненно вздыхал:
— Эх, Кузьмич, Кузьмич! Любитель ты пения и поешь, можно сказать, все-таки прилично, а ничего серьезного не имеешь, все, понимаете ли нет, «Ванька Таньку полюбил» да «Голова ль ты моя удалая». Разве это репертуар?
— А я бы на твоем месте исполнил «Бубенчик» да «Турка», ну а если мало — еще что-нибудь, — заметил Иуда Кузьмич.
— Не понимаю, понимаете ли нет, — закричал Роман Романыч, чуть не плача, — как можно так легкомысленно относиться к серьезным вопросам! «Звени, бубенчик мой, звени» — моя коронная роль. Значит, ясно и понятно, что я исполняю ее на бис. А что для начала? «Турка»? Благодарю покорно. Там писатели, понимаете ли нет, музыканты, интеллигентные дамы и девицы, а я с «Туркой» выступлю. Я, понимаете ли нет, жизнь ставлю на карту и вдруг — какой-то «Турок». Тут арию нужно обязательно, а не ерунду.
— Ну успокойся, вот тебе ария, — сказал Иуда Кузьмич, разыскав пластинку, лежащую отдельно от прочих, — вот ария Ленского, мужичка смоленского, «Куда, куда вы удалились» — в пивнушку, что ли, закатились.