Камикадзе

Панин Михаил

– Виноват, сэр.

– Знаю, что виноват. Распустился, Миня. Вчера виноват, сегодня виноват... Ну ладно. Ты вот что... Акватория - хрен с ней, там сколько ни смотри, двадцать лет смотрим, - пусто. Слишком уж мы удалены от оживленных морских путей. А вот за небом смотрите в оба. И - как я учил: увидите большую птицу, которая не машет крыльями, но летит, а позади нее в небе белый хвост, - сразу пусть выпускают красную ракету. А если не сработает ракета, давно лежит и, может, отсырела, тогда зажигайте по всему острову костры. В оба смотреть, в оба!

– Мы и смотрим, сэр, а как же. На горе Святого Георга выставлен дополнительный пост из пяти наиболее подготовленных воинов с ракетами. Костры тоже наготове. В случае чего... Так что можете спать спокойно, ваше величество.

– Я и так сплю спокойно.

–

Я знаю, сэр.

– Что ты знаешь? Что ты знаешь, мудак! На что ты все время намекаешь? Ей-богу, иногда можно подумать, что ты все записываешь за мной, что надо и не надо, чтобы потом продать желтой прессе. Что-то ты сегодня разговорился... А ну подойди ближе. Смелей, смелей! А ну, дыхни... Да на меня дыхни, куда ты дуешь! Я не автоинспектор... Ну точно, уже пил! С утра, при исполнении! Сколько говорить можно: на службе человек должен быть трезвым! А выпьешь - и пахнет скверно, и мысли в разные стороны, как тараканы. Неужели это трудно усвоить, генерал?

– Виноват, сэр. Но сегодня, будь я проклят, ей-богу еще не пил. Со вчерашнего букет остался.

– Нет, пил! Кому ты мозги пудришь? Я же вижу, что уже принял! А солнце где? Еще не поднялось над горой Святого Георга. С кем пил?

– Товарища продавать нельзя, сэр.

– Это я знаю. Только в крайнем случае и за хорошие деньги... С кем пил, я спрашиваю! Уволю! Разжалую до рядового! Пойдешь сортир чистить. Так с кем?

– С Бертраном. По чуть-чуть. И - вчера, ваше величество. Сегодня не пил.

– Что-то не похоже. А я и смотрю - стоит косо, яйца набок...

– Клянусь мамой, сэр, вчера выпили с Бертраном по баклажке!

– А Бертран где?

– Спит в сарае. Старый стал. Бегут годы...

– Про годы давай не будем, Миня... Сам знаю, что бегут. Не в этом дело. Разводили как?

– Половина на половину, как всегда...

– А я как сказал - в последнем указе? Соку - в три раза больше! Я ваши пьяные морды уже видеть не могу! Всех поразгоняю!

– Виноват, сэр. Но точно отмерить, сколько соку, а сколько спирта, трудно. Мы в академиях не обучались...

– Что, что?

– Шутка, сэр. Вы же это сами часто говорите.

– Я могу говорить что угодно, я король. Если даже скажу глупость, все равно войдет в историю в качестве афоризма. Какой-то Людовик сказал: "После нас хоть потоп", большой был жизнелюбец. Или: "Пока у меня есть язык, я мужчина". Это Бисмарк, этот был оратор. А ты, прежде чем сказать, думай. Головой думай. Он, видите ли, в академии не обучался! Черт тебя знает... Иногда думаю, что ты все-таки какое-то учебное заведение кончал, такой умный. А валяешь ваньку. Что же там трудного: налил, заметил пальцем, а соку - в три раза больше. Получается градусов двадцать пять. На такой жаре нельзя больше, тут же тропики. Ладно, ступай. И надень набедренную повязку, неудобно... Но если сегодня нажрешься...

– Не нажрусь, сэр.

– Посмотрим. Сегодня праздник.

– Вот именно, сегодня праздник. Ни капли!

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ничего, сэр. Только то, что в праздник охрана короля должна быть особенно бдительна: оппозиция хоть и малочисленна - не дремлет.

Я сидел в шезлонге - в двух шагах от своего загородного дома, под большим, дающим густую тень ореховым деревом. В последнее время я почти всегда здесь сижу. Отсюда виден океан, всегда пустынный, сколько на него ни смотри. Но согласно китайской философии, у меня наступил созерцательный период жизни, и я смотрю. Рядом лагуна, куда я несколько раз в день хожу освежиться или, для разнообразия, половить рыбу или раков. Было утро. Солнце еще не показалось из-за горы Святого Георга, так что эта сторона острова оставалась пока в приятной тени. Потом солнце начнет нестерпимо жарить, и я перейду в дом. Там у меня все удобства: диван-кровать, охлажденные напитки, мух женщины повыгоняют.

Некоторое время я смотрел вслед удаляющемуся Майклу-Миньке, командующему гвардией и начальнику службы моей безопасности, ближайшему сподвижнику и конфиденту, - с некоторой грустью. Скоро он меня предаст... Я это знаю. Но что-то уже сегодня, в нашем с ним разговоре, подсказало мне, что произойдет все очень скоро. Как он говорил со мной... Дерзил с невинным видом. Раньше он не позволял себе такого, хотя и раньше всегда был себе на

уме. Двадцать лет живу с таким чувством, что я его где-то видел. Но где я мог его видеть? Бред. Что-то он уже пронюхал, о чем еще неизвестно мне, - о чем говорят в народе. По роду своей деятельности служба безопасности монарха всегда ближе к народу, чем к самому монарху, и от нее всего ждать можно. Если не сможет подавить, может возглавить... Знает, собака, но молчит! И не знаешь, что делать, когда точно знаешь, что человек замышляет предательство. Особенно - такой влиятельный человек. Дать ему еще один орден? Но их у него и так - не на чем носить. Демонстративно ходит голый. Это, видите ли, их национальный обычай! Мы в академиях не обучались!.. Дурак я, - зря я ему все эти годы открывал душу и черт знает чего наговорил за двадцать лет. Он обо мне много знает. Таких раньше мочили, чтобы не разглашали, но теперь нельзя, могут не так понять. Или я стал излишне подозрительным? Но что делать - что-то творится вокруг меня. И я догадываюсь - что, но ничего не могу поделать. А я так надеялся на Майкла, он всем обязан мне в своей карьере.

Эх, Миня... Но еще посмотрим, может быть, ты рано вылез из окопа. Я ведь тоже не лыком шит и тоже кое о чем догадываюсь из его личной жизни - о чем говорят в народе. Например, о том, что двадцать лет назад он отрубил половой член туземцу (как потом оказалось, чистокровному ирландцу) вовсе не из принципиальных соображений, а потому что тот прохиндей был его соперником в любовных похождениях. Воспользовался моим плохим знанием местных обычаев и языка. Но я теперь язык знаю.

А тот ирландец, которому отрубили, теперь главный идеолог оппозиции. Орет на каждом углу, что я изверг! Оно мне надо? Говорю ему: вот чудак, а

я-то тут при чем? Так получилось. И видит Бог, что если бы у меня были средства, я бы отправил тебя в Америку или еще куда, за государственный счет, где хорошая медицина и где тебе пришили бы какой-нибудь протез. Но такой возможности у меня нет, ты сам видишь. Так чего кричать? С такой травмой тебе не поможет ни более справедливая идеология, ни более приемлемый монарх. А главное, не очень-то ты и страдаешь - активная политическая деятельность хорошо заменяет секс. Вот горе, лучше бы ему и яйца отрубили, сидел бы тихо. Половинчатость тоже не доводит до добра. Не раз говорил ему: хочешь приближу? Присвою какое хочешь звание, дам орден - "Двадцать лет в непримиримой оппозиции". И может быть, станешь если не единомышленником, то хоть центристом. Можно, кстати, быть и непримиримым центристом, тоже красиво.

Я сидел в шезлонге. Думал: а может, я все преувеличиваю и все не так уж плохо. И Минька ни в чем не виноват, зря я его подозреваю. На политический союз с ирландцем он не пойдет... По-моему, я был с ним сегодня слишком уж официален. А причина моих грустных мыслей - обыкновенная ностальгия: прошло ровно двадцать лет с того дня, как я оказался на острове. Двадцать лет правления. Как я правил? А как все правят - согласно интуиции: того приближу, того прогоню. Главное, чтобы была ротация. Ротацией занимается Минька. А я только смотрю, чтобы не было никаких перегибов. По крайней мере, внешний вид народа не давал никаких поводов для беспокойства, все было как всегда. Брожение умов наблюдалось лишь в элите. Это и понятно, элите всегда нужно больше всех. Вдоль берегов лагуны бродили с сетями рыбаки, плескались в воде дети, производя страшный шум. Иногда надоедает, но что делать. Остров мал, все рядом. И на горе Святого Георга все спокойно, никто ничего не обнаружил. Тут Минька не врет, пока одни слухи. Потому что, если обнаружат, тогда все и начнется. Но может быть, к тому времени, когда обнаружат, подойдет все-таки к острову какой-нибудь корабль и заберет меня отсюда. Но это уже точно бред - за двадцать лет я, как ни всматривался в бинокль, ни разу не увидел на горизонте ни одного дымка, ни одной мачты. Ночами, когда от смутных раздумий не сомкнуть глаз, не спится, я до боли в глазах всматривался в даль океана, но ни разу не увидел ни одного огонька. Только висит всю ночь над лагуной оранжевая луна. Как приклеенная, и почему-то она здесь всегда круглая. Потом, устав смотреть в ночь, я все-таки засыпаю, иногда прямо в шезлонге, и мне снится черт знает что - какие-то все мелкие, незначительные события из моей прошлой жизни: как ни с того ни с сего дал жене по морде или как ходил в школу.