Каменное море
Шрифт:
А греки страстно спорили о том, что близко к сердцу принимали почти все находящиеся в комнате… О том, как разорвать цепи султанского рабства, которыми душили поработители малые балканские страны и в первую очередь Грецию.
– Надо, как говорил основатель самой первой этерии Ригас Велестинлис, [9] оружием расторгнуть рабство вековое! Пришла пора! – с жаром говорил худой с лысеющим костлявым лбом Николас.
Ему возражал, высказывая не меньшую страстность, Мускули.
9
Ригас
– Еще не пришла пора! Бонапарт султана поддерживает, а султан… Еще войны нет, а он смотри, что делает. Запер проливы из Черного моря, нам и дороги нет. Не зря вот наши моряки с корабля на берег сошли. – Он своей курчавой головой показал в сторону Радонаки и Иванко.
– Ну, а как победим Бонапарта – тогда будет самая пора? – спросил Николас.
– И тогда не пора… Не так надо… Вот фанариоты [10] знают, что делают. Они захватывают высокие должности в Стамбуле, и сломят со временем власть султана. Нет еще рано браться за оружие. И даже после победы над Бонапартием. Терпение все побеждает…
10
Фанариоты – от названия квартала Стамбула – местопребывание греческого патриарха. Здесь жили представители греческого духовенства, а также богачи-греки.
Тут неожиданно для всех окружающих в спор включился густой и дрожащий от гнева басок Иванко.
– А помните, господин Мускули, вы не раз мне рассказывали, как пришлось вам спасать от ножей янычарских мирных людей греческой и болгарской крови? Помните? Так что ж прикажете и далее спокойно глядеть на подобное, противное человеколюбию?…
Все невольно обернулись к юноше, для которого порыв этот был также неожиданным.
– Какой молодой да горячий! – отшутился Мускули. Он положил узкую костлявую руку на плечо юноши.
– Вот таких горячих, как он, на султана выпустить бы, господин Мускули, – сказал Николас.
– Да ведь он не грек…
– Среди греков тоже такие имеются…
Губы Мускули сложились в саркастическую ухмылку И Николас громче произнес:
– И немало! Немало… Люди других наций к нам на помощь придут!
– Придут! – как эхо повторил слова Николаса Иванко.
Мускули рассмеялся.
– Если нас, греков, будут поддерживать с оружием в руках, тиранам придется плохо!
Кондрат со странным чувством смотрел на Иванко. Его радовало вольнолюбие сына и та чуткость, которую он проявил. В этой чуткости была не только любовь к нему – отцу, тут раскрылась умная рассудительность совершенно зрелого человека. Словно Иванко, которого он считал до этого часа мальчишкой, мгновенно превратился по какому-то сверхестественному волшебству во взрослого.
В то же время Кондрат уловил и снисходительность, будто бы теперь они поменялись ролями: Иванко по-отечески снисходительно смотрел на его слабости.
Ночью в постели с Гликерией, во время горячих ласк, Кондрат вдруг вспоминал о сыне и отворачивался к стене.
Гликерия безропотно, ничем не выдавая своих чувств, переносила внезапную перемену в настроении мужа. На все расспросы Одарки, почему она печальна, отвечала
Однажды Кондрат вернулся домой взволнованный и принес весть о новой войне. Он хмурился и сказал, что стыдно ему, казаку, сидеть в такое время дома и держаться за бабью юбку, что ему надобно на войну идти… Выслушав его, Гликерия тихо сказала:
– Если надобно, то иди… Не думай обо мне…
Она не знала, что двадцать два года назад в этой же комнате, другая женщина – жена Кондрата, казачка Маринка, также нашла в себе силы так расстаться с любимым.
XXVI. Военные трубы
12 июня 1812 года великая армия Наполеона переправилась через Неман и вторглась в пределы Русского государства. Царское правительство поняло, что, имея регулярную армию в пять раз меньшую, чем Наполеон, оно не сможет одолеть грозного противника. Для победы над миллионной разноязычной армией Наполеона потребовались силы всех народов, населяющих тогдашнюю Российскую империю. И хотя царское правительство пуще огня боялось своих крепостных, оно должно было перед лицом смертельной опасности прибегнуть к помощи этой народной силы.
6 июля 1812 года император Александр Первый обратился ко всему населению России с просьбой помочь регулярным войскам в борьбе с врагом и предложил организовать ополчение.
Этот манифест, обнародованный в Петербурге 22 июля, был доставлен в Одессу.
А через несколько дней герцог Арман Эмманюэль Ришелье обратился ко всем «состояниям» и национальностям с призывом так или иначе принести жертву для спасения России, Его речь, произнесенная в дворянском собрании, сразу стала широко известна всему городу. Ее обсуждали в дворянских особняках и в негоциантских конторах, купеческих лавках, на рынках, в трактирах и кофейнях.
Эта речь вызвала даже спор между Семеном Чухраем и Кондратом.
– Эка дюкошка наш противо своих французов старается, – сказал за ужином Семен.
– Он по должности обязан… Ришелье от своих французов к нашему царю бежал и ему присягу давал, – попробовал объяснить поведение герцога Кондрат.
– Значит, он паныч крученый… А крученому верь, да с оглядкой!
– Сорок тысяч рублей Ришелье пожертвовал на армию нашу. Сказывают, все свое богатство выложил – это что твой залог. По-моему ему верить можно…
– Да разве я что, Кондратко… Я тоже говорю – можно верить. Да только с оглядкой, – согласился было Семен. – Видать, он сам ополчение поведет, а?
– Может и сам…
– И тебя, значит, Кондратко…
– Может и меня, – буркнул хмурясь Кондрат и вдруг рассмеялся. – Где наши головушки не пропадали, дед?…
Смех Кондрата совсем сбил с толку Семена.
– Тут, братец, справа серьезная, а ты регочешь Как предастся дюкушка Бонапартию, так будет тебе смех. Видали мы и такое. Тикать от такого начальства надобно… Без промедления тикать подальше…