Калейдоскоп
Шрифт:
И когда Джон встал, чтобы принести из кухни что-нибудь попить, она, похоже, даже не заметила его отсутствия. Он долго сидел на диване в темноте, вслушиваясь в звуки, долетавшие с улицы, и задавал себе вопрос, встретит ли когда-нибудь женщину, которую интересовали бы его работа, его жизнь, его друзья, его потребности, которая радовалась бы общению с ним.
— Что ты здесь делаешь? — тихо спросила Саша. Она стояла в дверном проеме. Изящество ее силуэта подчеркивал лунный свет, недостаточный, однако, для того, чтобы заметить грусть
— Думаю.
— О чем?
Саша подошла и села рядом. Джон уже подумал, что зря обвинял ее в эгоизме, но она вдруг посмотрела на свои ступни и вздохнула:
— Господи, опять надо идти к врачу.
— Почему?
— Они теперь все время болят.
— Саша, а ты никогда не думала бросить балет? Она посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Да ты что! Я бы скорее умерла. Если бы мне сказали, что я больше не могу танцевать, я бы покончила с собой. Судя по тону, каким Саша это сказала, она не шутила.
— А как насчет детей? Разве ты не хочешь их иметь? Джон давно хотел задать ей эти вопросы, но всегда сложно было отвлечь ее от балетной темы.
— Может, когда-нибудь потом, — неопределенно ответила она.
Элоиза говорила примерно так же. А когда ей исполнилось тридцать шесть, она решила, что ребенок слишком повредил бы ее карьере, и сделала себе стерилизацию, пока Джон был в одной из командировок.
— Бывает, что «потом» никогда не наступает…
— Ну что ж, значит, не судьба. Мне для самореализации дети не нужны, — гордо сказала Саша.
— А что тебе нужно? Может, тебе и муж не нужен? Может, тебе достаточно только балета?
— Я никогда не считала себя настолько старой, чтобы думать о замужестве.
Она произнесла это искренне, глядя на Джона при свете луны. Но ему было уже сорок два года, и в последнее время он много думал обо всех этих вещах. Он не хотел до конца жизни быть одиноким, хотел быть любимым и самому любить не только в промежутках между книгами, балетными спектаклями и репетициями.
— Тебе двадцать восемь. Пора начать думать о своем будущем.
— Я о нем думаю ежедневно, а этот старый маньяк орет на меня.
— Я имею в виду не твое профессиональное будущее, а настоящую жизнь.
— Это и есть моя настоящая жизнь, Джон. Вот этого-то Джон и боялся.
— А в ней есть место для меня?
Похоже, что в этот раз получилась ночь откровений.
Джон сомневался, стоило ли затевать такой разговор, но пути к отступлению уже не было. Рано или поздно им пришлось бы побеседовать о чем-то другом, а не только о ее ступнях и репетициях.
— Это зависит от тебя. В данный момент я не могу предложить тебе больше того, что есть. Если тебе этого достаточно — прекрасно. А если нет…
Саша пожала плечами. По крайней мере, она была честна.
Джон задавал себе вопрос, сможет ли переубедить ее, уговорить выйти за него замуж… иметь детей… «Нет, — думал он, — это безумие — опять предпринимать такую попытку.
— Ты хочешь, чтобы я сегодня осталась у тебя? Казалось, она склонна была уйти. Ей нисколько не претил хаос, царивший в ее квартире в Вест-Сайде.
— Я хотел бы, чтобы ты осталась.
На самом деле он ожидал от нее гораздо большего, но только сейчас стал понимать, что переоценивал ее возможности.
— Ну, тогда я пошла спать… — Она поднялась и направилась обратно в спальню. — У меня завтра утром репетиция.
А Джону предстояло лететь в Джексонвилл. Когда он тоже лег и попытался снова начать ласки, Саша сказала, что слишком устала и что у нее болят мышцы.
Глава 18
Полет в Джексонвилл был недолгим, однако Джон успел просмотреть и подписать около полудюжины различных бумаг, хотя мысли его все время возвращались к Хилари и той жизни, которую ей пришлось вести у Эйлен и Джека Джоунс.
В Джексонвилле он направился прямо в интернат, нашел директора и объяснил суть расследования. Обычно дела питомцев подобных заведений никому не предоставлялись, но в данном случае прошло очень много лет, кроме того, Джон пообещал сохранить полную конфиденциальность.
Так или иначе, требовалось разрешение местного судьи, и Джону было предложено прийти на следующее утро. Он снял номер в мотеле в центре города, побродил по улицам и просмотрел телефонную книгу. Нашел в ней пятерых Джеков Джоунсов и решил не откладывая им позвонить.
Трое из них оказались неграми, четвертый номер не отвечал, пятый же Джоунс, как выяснилось, восемнадцатилетний юноша, сообщил, что его отец был родом из Бостона и вроде бы был женат на женщине по имени Эйлен, затем овдовел и женился на его матери. Паренек сказал, что отец умер десять лет назад от цирроза печени, но сам готов был поделиться тем, что знает. Джон спросил, известно ли ему или его матери, где жил отец с прежней женой. Ответ оказался очень простым:
— Он всегда жил в одном и том же доме. Мы и сейчас в нем живем.
Любопытство Джона возросло, он поинтересовался, может ли к ним зайти.
— Конечно.
Джон записал адрес.
Он совсем не удивился, увидев, что внешний вид дома Джоунсов очень напоминает чарлстаунский: такой же мрачный, грязный район поблизости от верфи, с той лишь разницей, что здесь жили преимущественно негры — черные подростки носились по улицам на мотоциклах, пугая немногочисленных прохожих. Место было не из приятных и, похоже, привлекательностью никогда не отличалось.
Джек Джоунс-младший ждал Джона во дворе, где возился со своим мотоциклом. Визит нью-йоркского гостя, видимо, прибавил ему в собственных глазах значительности. Он кратко рассказал об отце, показал несколько фотографий и пригласил Джона внутрь, чтобы познакомить со своей матерью.