Кафедральные истории

Козачук Вячеслав Леонидович

– Или дурак, или гений… Гении у нас, к сожалению, появляются раз в столетие, а вот в дураках недостатка пока не испытываем… Кажется, еще один…

На четвертой странице последовал еще один комментарий:

– Точно не гений. Во всяком случае в фармакологии… Но ловок, шельма…

Пятая страница вызвала бурю негодования:

– Ну кто же так синтез производит? Все равно, что левой рукой правое ухо чесать! Тут-то реакция совершенно простая

Следующие пятнадцать минут оказались заполненными многозначительными похмыкиванием и погмыкиванием. Дочитав, Михаил придвинул записную книжку, посмотрел недавнюю запись и набрал номер.

– Владимир Николаевич? Это

вас беспокоит ваш недавний визави, профессор Демчук. Не шибко отвлекаю?

И выслушав заверения собеседника, продолжил:

– Посмотрел я сии записки. Весьма любопытно, должен вам сказать, весьма… Автор их, конечно, кое-какое разумение в химии имеет, но явно недостаточное. Такая реакция, как он написал, в принципе происходить не может, а вещество, якобы им полученное, в природе не существует. Что значит, уверен ли я? Конечно, да! Вам, любезнейший, навешали, как говорит нынешняя молодежь, лапши на уши, преследуя какую-то совершенно определенную цель. Полагаю, чтобы затянуть время. Впрочем, это уже по вашей части…

Послушав СБУ-шника, профессор поинтересовался:

– Письменное заключение вам по-прежнему требуется?..

Через пару недель, выйдя из аудитории после лекции, Михаил столкнулся с Владимиром Николаевичем. Тот, небрежно опершись на подоконник, читал газету. Услышав звук открывающейся двери, он опустил газету и приветливо улыбнулся:

– А я снова к вам, Михаил Анатольевич!

– Что случилось? Неужто вас кто-то снова за нос водит?

– Нет-нет, сегодня я по совершенно другому, более приятному, поводу. С вашего позволения, я бы прошел к вам, профессор. Ах да, простите, запамятовал — дважды профессор…

В кабинете СБУ-шник жестом фокусника выудил из своего щегольского портфеля коробку с коньяком «Георгиевский» и торжественно водрузил ее на стол. Михаил недоуменно воззрился на коробку, затем на подносителя, ожидая объяснений. Тот, ничуть не смущаясь, с торжественными нотками, словно при вручении награды, изрек:

– Михаил Анатольевич, искренне хочу поблагодарить вас за помощь! Очень вы нам тогда помогли. И оперативностью работы, и советом…

Затем дважды помянув служебную тайну, гость все же счел возможным в двух словах объяснить:

– Оказались вы абсолютно правы и в первом, и во втором. К химии тот человек имел некогда отношение, но давно это было, да и не слишком профессионально он наукой занимался. И время он хотел затянуть, чтобы дать сообщникам возможность принять меры. На самом деле никто здесь, у нас, наркотики изготавливать и не собирался, а вот трафик в Европу мы им наладить помешали…

Наставник

Впоследствии Михаил не раз пожалел о своем решении. И хотя принято оно было не сгоряча, и отдавал себе отчет, что совесть не позволила бы отказать в просьбе своему учителю, который провел его от студенческой скамьи до докторской степени, но, прекрасно понимая, он все же временами клял тот момент, когда с преувеличенной бодростью в голосе ответил наставнику на его вопрос-просьбу:

– О чем речь, Виктор Вадимович! Конечно, возьму!

Так у него появился новый аспирант. В отличие от деда, ученого известного и уважаемого во всех республиках бывшего Союза, внук умом не блистал, но даже это, как многажды убеждался Михаил, не есть и самое главное, гораздо хуже, что в трудолюбии его упрекнуть было невозможно.

Но у Михаила все аспиранты успешно защитились, в чем, конечно, была немалая его заслуга, и сложившимся реноме «железного» научного руководителя он немало гордился. Поэтому, отдавая

себе отчет, что и этого обалдуя он обязан «защитить» минимум по двум причинам, Михаил с первого же дня основательно взялся за подопечного.

По заведенному и неукоснительно поддерживаемому им самим порядку каждый аспирант мог рассчитывать на внимание шефа в течение двух академических часов на протяжении недели. Иногда «пара» проходила в режиме диалога, бывало — как правило, на «финишной прямой», накануне защиты — в виде монолога аспиранта, и уж крайне редких случаях являла собой некое подобие беседы. С Внучком же, как за глаза называл своего нового аспиранта Михаил, этому правилу он изменил сам. Два, а то и три раза в неделю непутевый наследник известной фамилии докладывал ему о выполнении заданий, подтверждая всякий пункт документально. Но к великому разочарованию Михаила та искра в характере, в голове, без которой исследователь не становится ученым, так и не вспыхивала. Безалаберность, недобросовестность, необязательность Внучка, свойственные скорее пубертатному возрасту, приводили к тому, что временами у Михаила возникало труднопреодолимое желание выпороть сего отпрыска. И не фигурально, а самым натуральным образом — офицерским ремнем, который висел у него в кладовке дома, как память о двух офицерских годах, проведенных в дальневосточном Приморье. От остервенения у Михаила аж челюсти сводило, когда он представлял себе этого дуралея, разложенного на лабораторном столе, и себя над ним с ремнем в руке.

В первый год встречи с «юным дарованием» проходили по строго выверенному регламенту. Первую треть времени общения Внучок отчитывался, вторую треть Михаил посвящал постановке задачи, а третью — попыткам вдолбить в не отягощенную интересом голову хоть какие-то азы системного анализа. В подобных муках для обоих прошел первый год аспирантуры. К завершению Михаил пришел успокоенным, но не удовлетворенным. Для себя решение он уже принял: репутация дороже, а потому кандидатскую — уж в самом крайнем случае — он напишет и без помощи соискателя. «Тяжело пишется только первая диссертация, все последующие гораздо легче…», — горько насмехался над собой Михаил.

На втором году аспирантского обучения к Внучку пришло понимание ситуации. Но отразилось его прозрение самым неожиданным образом: из учтивого, уважительного молодого человека он превращался в лощеного хама. Михаил, наблюдая преобразования в нем, цедил сквозь зубы:

– Борзеет, сопля зеленая…

Сорвался Михаил всего раз. Накануне визита министра в университете наводился грандиозный «марафет». Все на кафедре, от лаборантов до заведующего, вооружились тряпками, скребками, щетками, вениками и другим немудреным хозяйственным инструментом. В разгар работ Михаил на бегу озадачил Внучка:

– Во-он в том углу вбей гвоздь и повесь план-график, который лежит у меня на столе.

– А гвозди, молоток, Михаил Анатольевич?

– Гвозди там же, на столе. Ну а молоток… Найди что-нибудь потяжелее. Да там и не стена, а так, перегородка…

На обратном пути Михаил забежал в кабинет, чтобы посмотреть на висящий график. И застал самый разгар процесса. Внучок «вооруженный» самой важной частью от уникального роторного испарителя усердно вколачивал гвоздь. Этот фрагмент представлял собой сложный механизм с червячной передачей, к которой был пришлифован шедевр стеклодувного искусства в виде замысловатых стеклянных переходников. Вся эта система завершалась длинным железным прутом для крепления в штативе. Увидев «орудие» труда, Михаил потерял дар речи. Придя в себя, он взревел так, что вся кафедра в полном составе в считанные секунды собралась у него в кабинете.