Кадын
Шрифт:
— Может, и не все, — не сразу проговорила она. — Только в стане об этом не знают. И ты не говори никому.
— Я пошутила, Согдай, — удивилась я. — О чем говорить мне? Не думай, что я хочу посмеяться над тобою.
Но она только принужденно улыбнулась, и я не поняла тогда, отчего так задели ее мои слова.
Когда началось новолуние, и я решила вспомнить, как у Камки собирали мы силу луны. Ночью пошла на пригорок за домом. Села, положила рядом зеркало и попыталась, оставив все мысли, обратиться к луне, еще не явившейся в небе.
Ночь была удивительно теплой. Воздух легкий
Мне виден был отсюда весь стан, темные, словно нежилые, дома. Все спало. Меня тоже клонило в сон, и я поняла: не получается у меня, как бывало у Камки, вобрать в себя силу луны. Слишком много было во мне мыслей, и все они казались мягкими, легкими, как тесто в кипящем жире, всплывали из глубины, весело шипели, пузырились и не давали сосредоточиться.
Я чуяла, что засыпаю под мерное движение этих мыслей. Сердце стало мягкое, как подушка, и огромное, как дом. Входили в этот дом и мой отец, и Санталай, и Очи, и Согдай, Учкту в беге за свою свободу и пегий ее вожак, мой царь-ээ, Таргатай из чертога Луноликой… Но через все эти лица и образы глядел Талай, его прямой, твердый взгляд, улыбка, когда учил он меня езде, — он как бы был во всем этом и один мог войти в мой дом-сердце и заполнить его собою, оставив всех, кого я любила, за стенами… Я смутилась. Я осознала это и очнулась. Талая не было поблизости, но он словно продолжал еще быть рядом, как держится над рекой туман после рассвета. Я не знала, что делать с этим. Я боялась этого.
Тут какое-то движение померещилось мне в стороне. Я вздрогнула и обернулась: лунобоким барсом мелькнул мой ээ на спуске с холма и заструился между домами. Я вскочила и пустилась за ним. Кубарем слетела к стану, свернула за дом, поплутала и вижу — вон на покатой крыше, невесомый, сидит он. Как заметила его, он спрыгнул и по-звериному потрусил дальше.
Так вышли мы на другой край стойбища, где начинаются ближние выпасы. По самой границе, в тени крайних домов, пробежал он, крадучись, припав брюхом к земле, будто выслеживал жертву, после свернул за угол и там замер. Я, повторяя его осторожность, нырнула туда же, хотела спросить, кого мы ловим, но он глянул в глаза: «Молчи!» — и я застыла.
Немного времени прошло, только свое дыхание я слышала. А как стало утихать сердце, послышались другие звуки: две лошади, чавкая копытами в размокшей земле, неторопливо шли у границы стана, и всадники их негромко переговаривались. Я совсем попыталась не дышать, чтоб не заметили меня, а ээ приказал: «Слушай, Кадын», — и я стала слухом.
— Там, как свернешь от ручья в гору, поднимешься по кедровому склону, выйдешь к лысине на согретую сторону холма, — говорил шепотом мужской голос. Он был неверным, то замирал, то дрожал и срывался, будто конь под ним бежал во весь дух, хотя шаг его был неторопливым. — Оттуда уже мою землянку видно. Не верю, что не знаешь тех мест. Сколько раз мне о духе лесном был знак, а выгляну — нет никого. Не верю, что не встречала меня в лесу, если я о тебе все это время только и думал! Очи! — сорвался голос на хрип, и тут возня послышалась, шорох, один конь шарахнулся и скакнул, промчался мимо меня.
Хоть и была я поражена, как ударом, этим именем, но все же признала ее: невысокая,
Он нагнал ее в три скачка.
— Зачем убегаешь? — отчаянным голосом вскрикнул, хватая Очишкиного коня за узду.
Остановились.
— Я боюсь тебя, вдруг с коня скинешь, — отвечала Очи насмешливо.
— Те! — воскликнул он в голос, но она его осадила:
— Молчи. Сколько раз говорила: не верю тебе. Ты со мной как с девой из стана говорить не смей, я вас не знаю, что у вас можно, что нет, — не знаю. Я только чутью своему верю, как зверь.
Зонар взвыл сквозь сжатые зубы — даже конь под ним присел и шарахнулся. Очи тронулась не спеша, а он совладал с конем и нагнал ее. Опять поехали плечо к плечу. Я же, держась в тени, поспешила следом, и каждое слово их было мне слышно в неожиданно теплой, влажной ночи.
— Тебя с девами из стана зачем сравнивать мне, скажи? — говорил Зонар не своим, сдавленным голосом. — Я помню об этом, Очи, потому и сам не свой, сам не знаю, как повернуться, взглянуть на тебя. Ты то добрая, мягко смотришь, заговоришь при всех, улыбнешься, то, как клинок, взгляд твой, и я не знал в себе большего страха, чем от этого взгляда. Что это, Очи? Зачем? Или я не достоин тебя? Все забыл и оставил я, долю свою, как старую шапку, без толку всю зиму носил, все за тебя одну держусь. Никогда такого со мной не бывало. Чую я сердцем, как зверь стрелу, ему предназначенную чует: все переменится у меня, если ты придешь ко мне. Ведь ты не такая, как наши девы: они то глаза томно закатят, то смеются, как куропатки, то меха на шубу просят. А ты другая, как лес, как вода, тебе не надо ничего, как тайге от охотника ничего не надо, без всех этих ужимок, усмешек, вранья, — только меня, всего меня тайге надо…
Он был как больной, и слова его, горячие, как в бреду, из него изливались. От каждого его слова в моей голове поднимался шум, от страсти, с которой говорил он, словно ветер гудел в ушах. Очи же молчала, ему не отвечала. Как выдохся поток его слов, она заговорила:
— Ты сам зверь, Зонар, и только ты меня можешь понять. Я задыхаюсь от лжи ваших людей. В каждом слове и взгляде ложь, что у дев, что у парней. (Он засмеялся резко и неприятно, но Очи оборвала его.) Если и есть кто-то, кто понимает это и это во мне, так ты лишь один. Девы ваши меня до сих пор боятся и дикой считают. Парни за пугало держат, все норовят при случае пальцем ткнуть: вот лесная дева, говорят, а глаза горят, каждый только и думает, как бы поймать такую дичь. Скучно и душно у вас мне, Зонар.
— Так уйдем же! Сейчас! — Он снова ринулся к ней, пытаясь обнять и притянуть к себе, но она вырвалась, толкнув локтем в грудь. Он резко выдохнул, охнув, а кони шли как ни в чем не бывало дальше.
— Ты о другом забыл, Зонар, — продолжала Очи. — О том, кто я такая. Ты все лесным духом меня считаешь, но такой я была до этой осени. Теперь другая. И есть надо мной власть.
— Кто? Или Ал-Аштара? Она же дитя!
— Не она. Она! — сказала Очи и указала пальцем в месяц, уже скрывающийся за горой.