Кадын
Шрифт:
Я представила, как сжала бы ногами его крутые рыжие ребра, вцепилась бы руками в гриву и стала единым с ним в этом полете. Сзади нас нагоняли, но не могли бы догнать. Мягко я потянула голову коня влево, стараясь его развернуть. Он сбился на крупную рысь, выставляя вперед правое плечо. Вся его сила стремилась к лесу, но я поворачивала влево — к загону. Его бока заходили шумно, он стал разворачиваться против воли. Я сжала ему бока сильней, он сделал три неверных скачка, а потом взял шаг и понесся к загону так же резво, как бежал до того. Он мотал головой, словно был опоен и пытался прогнать наваждение, но не вставал на дыбы и не брыкался. Изгородь была уже открыта, люди ждали и что-то кричали, и мой
Но тут я опомнилась — чол! — и увидала свою фигуру на спине у рыжего, а я сама была далеко позади, на задыхавшемся мокром горняшке, тряским шагом завершавшем последний свой бег.
«Чол», — поняла я, и тут же виденье исчезло: рыжий бился, кидаясь на изгородь внутри загона. Люди бросились к нему, Согдай кинула веревку ему на шею, и конь закрутился, встал на дыбы, запрыгал по загону, взрывая землю. Тут подъехал Талай, перемахнул сразу через изгородь и вскочил коню на спину, а тот заходил, из последних сил стараясь освободиться.
Когда я подъехала, его уже остановили. Табунщики держали натянутыми веревки, пленник бился, ржал, люди кричали — я же не разбирала ничего, как оглушенная, лишь шум стоял в голове. Талай надел рыжему на голову мешок, и он смирился. Табунщики вокруг смеялись:
— Талай! — кричали они. — Если будешь каждый день так вот прыгать, твоей жене придется под жеребца лазать, от тебя ничего не останется!
Я ощутила, что краснею от этих пастушьих шуток. А Талай устало посмеялся, лег на спине рыжего, обнял за потную шею и так лежал, отдыхая, поглаживал его и, казалось мне, что-то приговаривал ему в ухо. Я спешилась, взяла под уздцы своего взмыленного конька и хотела его поводить, чтоб отдышался, но он смотрел мутно. Кто-то из пастухов крикнул, чтобы оставила его, сами прирежут, и я отошла. Ноги мои ступали неверно.
— Хорошую кобылку выбрал тебе ээ, — крикнул Талай, похлопал рыжего по шее и спрыгнул.
Я подивилась, как легко это ему удалось. Табунщики, потянув сильнее, заставили уставшую лошадь опуститься на передние колени, и Талай, одним движением сняв мешок, надел на нее недоуздок.
— Где табун? — спросила я.
— Барс-конь увел его. Для него эта кобыла — не отбитая, а изгнанная, он уже забыл о ней. — Талай перелез изгородь и оказался рядом со мной. — Устала, царевна? Пусть кони отдохнут, пойдем в дом, там нас накормят.
Мы отправились в ближний пастушечий дом. Все были радостные и возбужденные, Согдай прыгала вокруг меня, как собачонка, дергала за руки, спрашивала, нравится ли мне все. Я же была как в тумане.
В тепле мне стало легче. Молодая жена одного из пастухов разлила всем густой молочной похлебки, заправленной грубой мукой. Она пыталась услужить мне больше, чем остальным, но мне это не нравилось, а она только сильнее старалась. Наконец, она подослала ко мне своего маленького сына. Выпятив круглый грязный живот и глядя не на меня, а на кончик своего носа, он пробубнил тихим голосом, не хочу ли я ребрышко барашка. Все вокруг рассмеялись, а мне стало досадно, я отказалась, и мальчик с облегчением убежал в угол дома. А потом я поймала взгляд его матери, готовой разреветься, и мне стало совсем горько. Я не хотела обижать хозяйку, но и лишней чести не надо было мне. Отец тоже не любил ее принимать, говорил, что это делает сердце гордым, а ум — алчным.
Я была рада, когда мы наконец вышли. Солнце спускалось за горы, длинные тени вытянулись по снегу. Я подошла к изгороди и смотрела на свою новую кобылу. Все, что произошло в этот день, еще мешалось в моей голове.
— Я буду приходить каждый день, обучать и ее, и тебя, — сказал Талай, подойдя сзади. — Я объезжу ее, потом ты сядешь. А может, мне не стоит, ты сама ее приручишь? — усмехнулся вдруг он.
— Нет, я не смогу, — замотала я
— Хитришь, царевна, — сощурив один глаз, посмотрел он на меня. — Я видел сегодня, кто загнал эту кобылу.
— Как? — вздрогнула я и тут же поняла, что этим вопросом призналась.
Он улыбнулся:
— Я видел только то, что могут мужчины. Нас не учат такому, но я знаю, что это возможно. Я догадался, Ал-Аштара.
И он дружески похлопал меня по плечу, а потом отошел и стал звать пастухов, чтобы привели мне коня, на котором могла бы до стана доехать.
Глава 13
Очи
Быстро, как ручей с горы, полетели дни. Талай стал объезжать мою кобылу, мою Учкту. Он учил ее ходить под седлом, а меня — быть ей хозяйкой. В нем кобыла сразу признала сильного и слушалась, а меня несколько раз спускала на землю, перебрасывала через голову. Я и смеялась, и злилась на себя.
Как стало мало снега, принялись парни готовиться к скачкам. С утра, как птицы, со свистом и гиком проносились они меж домов к дальним холмам. Там летали, взрывая землю, осаждая коней на скаку, красовались друг перед другом.
Несколько раз случалось, что между тех холмов проезжали и мы с Талаем. Медленно, шагом ехали мы, я еще неуверенно сидела на своей лошади, мы ей надевали шоры, чтобы не взыграла она. Сколько шуток, сколько смеха вызывали мы среди молодежи! Парни принимались дразнить Талая, скакали за нами вслед. «Вот с царевной конник едет! — кричали они. — Противника себе воспитать хочет! Те, Талай, страшного врага ты нашел! Смотри, копыта у нее из камней воду отжимают! Оставался бы с нами, пока слава лучшего скакуна еще за тобой», — дразнились они. Но Талай ничего не отвечал и даже не оборачивался в их сторону.
Среди молодежи всегда примечала я Согдай. Птицей носилась она на кауром коне, легко перелетала через рвы и препятствия. Угловатая и сухая, краше дев наших кровей она казалась, когда была на коне. Сама говорила мне Согдай, что любила скачки и иного счастья не знала, как в стремительном беге коня.
Мы сошлись с ней в ту последнюю луну в стане. Почти каждый вечер приходила она ко мне, помогала в делах, или просто сидели мы в углу, не зажигая светильники, и говорили. Никогда еще, ни до, ни после, не знала я такой тихой, доверительной дружбы. О чем бы ни говорили, хоть о себе рассказывала она, о своей матери и ее люде, о роде отца, меня ли слушала, — все было хорошо, и казалось, что нечто большее, чем эти разговоры, объединяет нас. Будто была меж нами тайна, о которой обе мы знали, но не говорили друг с другом. Могли вдруг замолчать, в свои мысли погрузившись, и так сидеть, не тяготясь молчанием, будто в этот момент думали об одном.
Согдай тем милей казалась мне, что была Талаю сестра, а значит, как бы частью его мира. Но говорить о нем с ней я не решалась и всегда прерывала ее, если заговаривала она: я начинала смущаться и боялась, что Согдайка заметит. Одно только рассказала ей: как увидела ее у Талая на плече и о связи другой меж ними подумала. Она рассмеялась.
— Я тогда в первый раз на сборе была и очень всего стеснялась. Брат меня зазывал, но я не ходила. Девы надо мною смеются. Да и парни тоже.
— Неужели все? Быть не может, чтобы всем ты так чужда была своей кровью, чтобы тебя чурались, — посмеялась я, а она как-то странно в меня вгляделась: не таю ли чего в этих словах?