Каблуки в кармане

Чаландзия Этери

Всё то же самое бывает еще интереснее, когда вашим собеседником оказывается мужчина. Однажды я стояла рядом с человеком, который говорил: «Быть… надо всегда… синее… думать… может получиться… зачем это и вообще… нам кажется… пластиковые стаканчики… литиевые батарейки… первый, первый, я ромашка…» Это так забирало, что самостоятельно отойти я была не в состоянии. Не отрываясь, я смотрела ему в рот, пока не появился любимый и не оттащил меня в сторону. В результате на свет появился снимок – сногсшибательный лорд с одухотворенным интеллигентным лицом и я – потрясенный гиббон с вытаращенным глазом.

Но – не будем преувеличивать и будем великодушны. Люди, даже взрослые, – всегда дети, а всем детям нужен праздник. Особенно если они актеры и три последних

месяца совали голову в песок или ползли по хребту в снегах Килиманджаро, воплощая в жизнь очередную идею гениального режиссера. И режиссеру тоже было непросто, потому что не так совали и не туда ползли. И от бороды оператора только позавчера отодрали примерзшую вечным льдом камеру. И директор с утра неудачно стрелялся, обнаружив окончательную цифру расходов…

Так что теперь всей этой полуживой компании просто необходимо встряхнуться. Прошвырнуться павлинами перед исходящими слюной фотографами и фанатами, показать всем, что и жизнь удалась, и костюмчик прекрасно сидит, а потом упасть в кресло и дрожать до конца сеанса, прислушиваясь к сопению критиков.

Что ж, у такого потрясающего явления, как кино, тоже должна быть своя обратная сторона. Почему бы и нет, особенно если она такая забавная и нарядная. Другое дело, когда толпы людей собираются на открытие по случаю создания новой модели кофеварки! Но здесь вступают в силу уже совершенно другие аргументы…

Фотография. Приключения за сценой

Мне всегда казалось, что фотографией увлекаются люди с плохой памятью. Они сентиментальны, но забывчивы. Поэтому стремятся каждое новое впечатление зафиксировать на пленке. Пройдет время, они встряхнут своим фотоальбомом, тут же «…в туманной памяти виденья оживут…», и опять все повторится – рассвет над Эйфелевой башней, падение в пруд, правое крыло лебедя, уносящего ноги из этого пруда, перекошенная морда сторожа, не вовремя проявившего интерес к происходящему, и так далее, вплоть до полицейского участка и консульского отдела в отечественном посольстве…

С одной стороны, в этом всём правда есть что-то страшно романтическое. С другой, особенно если вы четыре часа кряду сидите в засаде под дождем, с объективом размером с вашу ногу, и караулите, когда покакает лохматый голубь из семейства красноперых – в этом нет ничего не только романтического, в этом вообще мало чего нормального. Однако, добыв, наконец, заветный кадр, возможно, вы возликуете и понесетесь в свою контору. Там вам отвалят несопоставимые с ценностью голубиной какашки деньги, на которые вы купите еще более мощный объектив и в следующий раз устроитесь в засаде, мечтая заснять улыбку личинки, вылезающей из той самой какашки.

Если все происходит таким или примерно таким образом, скорее всего вы – профессиональный фотограф. Если нет – маньяк, больше жизни любящий птичий помет и звук щелкающего затвора фотоаппарата. Лично я нахожусь где-то посередине. Я не всегда живу на деньги, вырученные от проданных снимков, но могу целый день провести, баюкая свой фотоаппарат.

Мне кажется, такая страсть проснулась во мне от лени. Когда-то я много рисовала, позже любовь к кисточкам поутихла, а потом я обнаружила, что с помощью изобретения, преобразовывающего свет в изображение, даже не выходя из дома можно получить желаемое – красивую картинку. Попервости не все разделяли моих представлений о чудесном. Оно и понятно, поскольку я снимала буквально все, что попадалось мне на глаза и под руку и к тому же не могла расстаться ни с одним из сделанных снимков.

И угол дома, и случайно попавший в кадр рукав гидранта, и чья-то спина, по которой даже не определить, мужская она или женская, и смазанный хвост уносящей ноги кошки, и слюна, капающая из пасти догоняющей ее собаки, – все это по непонятным причинам было страшно дорого моему сердцу. Снимки складировались везде. Любимый вместо пары носков доставал из шкафа фотографии чужих столовых приборов. Назревал кризис. Я попробовала по привычке использовать превентивные меры и наехать

первой за то, что по его вине я два дня протирала лицо полотенцем, которым он месяц полировал фары своей машины, но поскольку сыпь со щек уже сошла, я решила не торопиться. Любимый даже не догадывался, чего будет стоить его необдуманное раздражение.

На следующее утро первое, что он увидел, разлепив глаза, было дуло моего фотоаппарата. «…твою мать…» – с удивлением произнес он, пока я фиксировала процесс пробуждения в человеке зверя. Однако в целом он держался довольно хорошо и долго. Мне показалось, что первое время ему даже нравилось, когда я выпрыгивала на него из-за угла и с криком: «Ага! А это кто тут у нас?» начинала снимать его шнурки и брови. Коллекция снимков, появившаяся на свет в результате моего энтузиазма и его терпения долгое время хранилась за двадцатью замками в месте, о котором не знал даже любимый. Там были страшные кадры. Мужчина, поедающий кусок мяса, судя по виду, оторванный от какого-то другого мужчины. Мужчина, вернувшийся домой с работы и, скажем так, несколько удивленный тем, что вместо обеда его встречает женщина с «ружьем». Мужчина, не нашедший с утра двух одинаковых носков, зато опять обнаруживший женщину с аппаратом. Были несколько особенно удачных кадров, когда любимый открывал шкаф, а оттуда на него вместо галстуков вылетало… правильно… все то же самое. Даже когда утомленный человек желал уединиться в местах индивидуального пользования, ему и там не было покоя, и в самовольно проделанную щель в дверь опять лезла его фея с пушкой.

Короче говоря, поскольку я поняла, что скоро вместо очередного перекошенного лица любимого я сниму его кулак, крошащий стекло моего объектива, пришло время оставить его в покое и расти куда-то в другую сторону. К сожалению, с той коллекцией воспаленных от ярости мужских глаз пришлось расстаться. Рыдая, я развела костерок на заднем дворе и спалила все пленки, понимая, что это не должно достаться ни врагу, ни другу.

Как пламя пожара, я перекинулась на театры столицы. Я все придумала, обо всем договорилась, как следует подготовилась, и – началось. Теперь по вечерам я, как на работу, ходила к музам драмы. Мне открылся целый мир. Временами он так захватывал, что я забывала, с какой целью сюда пришла. Нет, я не с луны сорвалась и, конечно, бывала в театре и раньше, но при такой частоте посещения многое предстало передо мной совершенно в новом свете. Я пересмотрела сотни спектаклей и могла подрабатывать суфлером, забудь кто из актеров реплики. Однако скоро я выяснила, что актеры – крутые импровизаторы и не бывает такого, чтобы, потеряв красную нить, они в растерянности замирали на сцене. Когда у кого-то из головы выпадала поэтическая строчка, ее обычно старались воспроизвести более или менее близко к тексту, а некоторые особенно уверенные сохраняли ритм и интонацию и чеканили сущую белиберду. Например, вместо «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» можно грозно прорычать: «Хрыхрылась бы нымочич Зенднмыдра?», и в зале никто даже не вздрогнет.

Посмотрев и прослушав спектакль «икс» сто пятьдесят раз, я вдруг с удивлением обнаружила некоторые разночтения. В один вечер персонаж божится прийти к полуночи, в другой он как-то более неопределенно говорит о поздней ночи, а в третий в раздумьях задается вопросом: «А приду ли я вообще?» Подобная безответственность удивляла не только меня, но и партнершу. Я видела, как она потом топтала актера ногами в кулисах, видимо, стремясь как-то выправить ситуацию.

Я обнаружила, что все спектакли разные. Это не общее место и не условность. Один и тот же состав, неизменны текст, реплики и мизансцены, и только, например, в пятницу действие разворачивается с такой силой и мощью, что, зная наперед все повороты сюжета, смотришь не отрываясь и надеешься, может, все-таки хоть сегодня не задушат, не зарежут, не отравят и не убьют! В другой день без всякой видимой причины действие ползет, как вялая гусеница, зал спит, а те, кто бодрствуют, молят, чтобы поскорей, наконец, задушили кого надо, и все закончилось.