Каблуки в кармане

Чаландзия Этери

Путешествия

Петербург

Мне всегда нравилось и как выглядит этот город, и то, как он появился на свет. Захотел царь, чтобы из болот встали дворцы, они и встали. В школе нас запугивали тем, что, дескать, и царь тиран, и замки на костях, но учитывая, что мертвецов всегда больше, чем ныне здравствующих, – весь мир уже давно стоит на чьих-то костях. Так что – как сказали бы в грузинском тосте – пусть уж лучше на них стоят дворцы, а не бараки! Хотя в Питере и того, и другого хватает.

Здесь всегда чувствуешь себя, как перепуганная

Алиса, намотавшая из Москвы семьсот с лишним километров по воздуху или железнодорожной колее и оказавшаяся в городе-оборотне, в котором все вроде так же, как в любом другом, но на самом деле – дудки – здесь все совсем иначе. Фокус в том, что Петербург строили люди, любившие красивое. Современное разрушенное и подпорченное вандалами и временем здание будет выглядеть просто уродливым. Оно и новое-то так себе. А на стенах старого питерского особняка живописно раскроется штукатурка, каменные карнизы обвалятся, «псориаз асбеста» разъест фасад, но дом все равно будет хорош, как черт. Другое дело, когда в городе столько чертей – не обойтись без чертовщины.

Сворачивая с большой дороги в безлюдные переулки, я здесь вечно вижу что-то не то. Труп самоубийцы, болтающийся на веревке в окне верхнего этажа заброшенного особняка. Тень толпы, пробегающей по льдам каналов. То тут, то там внезапно раздаются одиночные выстрелы, взлетает в небо потрясенный голубь, а бабка с тремя дворняжками даже бровью не ведет. Да и бабка ли она вообще, и разве это собаки у нее на поводках?

Только отвлечешься на какие-нибудь полусгнившие купола вдалеке, как вдруг за спиной прокатывается нестройный топот копыт. Оборачиваешься – ну ведь только что слышала цокот по мостовым – и ни черта! Ни лошадей, ни всадников, а посмотришь обратно – ни бабки, ни собак, ни куполов…

Вымороченный город. С тяжелой памятью и плотным строем воспоминаний. Место на любителя. Сны снятся невероятные. Сколько раз проверяла – закрываешь глаза, проваливаешься в гостиничную перину, и начинается – снега, метель, Северная Пальмира, фасады особняков летят, как зловещие открытки… Сфинксы на поводке у Мандельштама. Ахматова в облаке поэтических строк. Группа близнецов-царей марширует через Дворцовую площадь. Аврора вспарывает носом асфальт Лиговского проспекта… Есть на что посмотреть.

Особенно забористые ночки начались, когда я облюбовала для своих визитов гостиницу, в которой погиб известный поэт. Ко мне туда даже банки из Кунсткамеры приходили. Во сне, конечно.

Но все люди по-разному относятся к мистическому и трагическому. На стене той гостиницы висит мемориальная плита с напоминанием о том, что здесь такого-то числа такого-то года «прервалась жизнь поэта». И что вы думаете, она окружена печальными девами с выплаканными глазами и современными пиитами, питающимися вдохновением от печальных стен? Черта с два! Под плитой фотографируются на память туристы. Семьей, парой, целыми классами. И ладно бы еще в минорных чувствах стояли. Нет! Счастливы! Радуются, словно это не эпитафия, а обещание обязательно вернуться…

А на Марсовом поле я вообще черта видела. Стоял у вечного огня и… жарил картошку на ветке. Клянусь! Мне правда страшно стало. Поле. Кругом – никого. Темнота. Тишина. По левую сторону – дом старухи, морочившей тремя треклятыми картами голову Германну, по правую – и вовсе Михайловский замок с августейшим призраком за занавесками. А тут бес со своим ужином. Обернулся на мои шаги, смотрит, улыбается… Только я рот открыла, как

из пустоты на меня вышли обожженные то ли пламенем, то ли временем революционеры. О чем-то спросили, отвлекли, а я смотрю – у костра-то пусто. Только запах золы и горелой картошки в воздухе…

Мистика мистикой, но жизнь полна контрастов. Однажды я приехала в Питер по делу. Решила не шиковать, заказала первую попавшуюся гостиницу. В самом центре, недалеко от вокзала, плохо, что ли? Денег сэкономлю, а не потрачу, как обычно.

Вечером, закончив все дела, я направилась на отдых. Ужин, ванна, полчаса на мягкой кровати перед телевизором и сладкий сон утомленного трудами человека… Ха-ха! Сначала я со своим чемоданом долго топталась туда-сюда по улице. Что за штучки? Дом вижу, табличку с номером дома вижу, даже рекламу гостиницы вижу, гостиницы не вижу в упор. Сунулась за помощью к прохожим, но не тут-то было. Петербуржцы… Все спокойно выслушивают, с улыбкой пожимают плечами и идут своей дорогой. Мне прямо не по себе стало. А уже ночь, даром что на дворе светло. Июльские аномалии северной столицы.

В общем, в сто пятый раз заглядываю в заплеванный внутренний дворик, думаю, нет, ну точно не может быть, но ладно, на всякий случай, пойду, дойду до конца.

В конце стоял мусорный контейнер, а напротив него на распахнутой в тьму, плесень и гниль двери фломастером было нацарапано… название моего отеля. Такой-то, такой-то, этаж последний.

Иногда бывает чувство, что вам точно не надо туда, куда вы направляетесь. Я карабкалась по лестнице, заплеванной окурками 17-го года, и точно знала – зря карабкаюсь. С другой стороны, в тот лифт влезало что-то одно – или я, или чемодан, расставаться с багажом мне не хотелось, поэтому на верхнюю площадку я ввалилась в мыле, грязи и ярости. Я не верила, что после всего увиденного на лестнице меня встретит «чудный номер с прекрасным видом из окна» так же, как не верю в Лохнесское чудовище. Но я все равно шла вперед и от этого злилась на себя еще больше.

За входной дверью было то же, что и на лестнице, только выкрашенное в оптимистический ядовито-зеленый цвет. В узком, как щель, коридоре стояли полуголый мужчина в трусах и домашних тапочках и пожилая больная женщина в вязаных носках, халате и шерстяной шапке. Девушки за столом – это здесь был ресепшен – выдавали ей бутерброды с колбасой. Каждый был упакован в целлофановый пакет. По их разговору я поняла, что они скармливают ей мой ужин.

На автопилоте я взяла ключ и направилась в свой «номер», с трудом проталкивая чемодан по коридору. В том месте, где стоял мужчина, чемодан застрял и движение остановилось. Я попыталась объяснить, что в такой непростой ситуации надо постараться разойтись и дать друг другу дорогу, но вовремя заткнулась. Мужчина был настолько пьян, что не мог сдвинуться с места. Он врос тапочками в линолеум и смотрел на меня не моргая, как речной карп.

В номере, до которого мне в тот вечер все-таки удалось добраться, стоял колченогий топчан Козетты, при одном взгляде на который становилось нехорошо на душе. От вида пары кривых стульев щипало в носу. Выглянув в окно и уткнувшись носом в кирпичную кладку, я поняла, что еще немного – и пущу слезу. В комнате напротив, очевидно, все было еще хуже. Там неизвестные вдохновенно ревели навзрыд.

– Вы что, уже уходите? – потрясенно спросила девушка, наблюдая за тем, как я в обратном направлении проталкиваю чемодан между стеной и окоченевшим мужчиной.