Каблуки в кармане

Чаландзия Этери

А чего стоили наши попытки приучить животное к цивилизованному питанию! Мешок ее еды стоил дороже моей косметики, и все равно эта тварь предпочитала подгнившие сливы, желуди и кусочные подношения. С величественным видом она отвергала миски, полные чудодейственного корма, способного из любой тупой собаки сделать почти человека. Любимый предлагал ей минеральную воду, а она предпочитала поилку из пересохшей лужи. Однако самое большое веселье постигло нас в тот день, когда мы решили впервые за несколько лет вымыть свою собачку. Нет, как все-таки справедливы слова о том, что как корабль назовешь, так он и поплывет.

Было лето. Наблюдая, как, по нашему мнению, издыхает на почти сорокаградусной жаре обычно жизнерадостная и неугомонная псинка, мы решили совместить полезное с приятным, освежить ее

под душем и узнать наконец, какого оттенка тот белый, которым осчастливила ее и нас природа. Мы думали, собака с радостью примет участие в затее, будет нам искренне признательна и по-своему скажет спасибо. Как бы не так. Первые попытки вообще ни к чему не привели. Стоило любимому направить струю воды в сторону собаки, как она, поджимая хвост и показывая зубы, неслась в кусты и облаивала нас недвусмысленным образом. Мы организовались и отловили беглянку. Любимый держал ее, я намыливала, собака утробно рычала, проклиная нас до седьмого колена. Седьмая вода смыла тонну въевшейся грязи, и то мгновение, пока любимый удерживал мокрую собаку, мы успели разглядеть, что она белее самого белого облачка. Однако в следующую секунду «облачко» вывернулось из ослабевших рук и с победным воем понеслось вдоль забора. Вскоре мы, фасад дома, кузова автомобилей, стволы деревьев и кусты малины были покрыты мелкой пылью, смешанной с водой, землей и шерстью. Сопротивляться было бесполезно. Животное победило человека. Мы отступили.

Несмотря на все это и многое другое, в погожий денек прохлаждаясь на крыльце и следя ленивым глазом за белоснежным и лопоухим ангелочком, которого прибила к нашему крыльцу затейница-судьба, я всегда улыбаюсь. Впрочем, возможно, я улыбалась бы, прибей она и крокодила!

Русская зима

Нет, я, конечно, оптимист, кто бы спорил, но есть явления и вещи, способные в два счета вогнать меня в тоску и ступор. Один из лидеров в этом коротком, но мощном списке – так называемая матушка-зима. Не знаю, кому уж она матушка, для меня это сущее несчастье.

Для начала надо прояснить, что русская зима действительно не вполне родственное явление для моего организма. Все-таки я – южная полукровка, отметив мое рождение в столице, родители быстренько перебросили меня на побережье, и там я лет шесть ходила в трусах и панаме и снег видела один раз и то полчаса, пока он не растаял на моих глазах.

Переезд обратно на родину был основательно подпорчен заточением на десять лет в школе-тюрьме и знакомством с русской матушкой-зимой, будь она неладна. Прошли годы, но я до сих пор не понимаю крепких сибирских молодцов-огурцов, которые в минус двадцать пять выходят из подъезда, сверкая крестом на обнаженной груди, в голом виде лезут в прорубь, а потом еще катаются в снегу, визжа от счастья. Я начинаю чахнуть сразу после солнцестояния. Если кто не помнит, оно случается в июне. Нет, я понимаю, что до зимы еще далеко и 22 числа я никак не почувствую ни сокращение светового дня, ни первые признаки подступающих жестоких морозов, но ни одна сволочь не отнимет у меня моего воображения. Еще не осыпаются под холодными и злыми ветрами листочки с заснувших деревьев, а я уже проверяю, как пережили лето мои овчинки, тулупы, капоры, шарфы, варежки и валенки. Не могу сказать, что я страшно зажиточна, но на зимние доспехи у меня всегда кое-что отложено. И валенки у меня есть. Ну, то есть были. Пока их не нашла сука-моль. Валенки погибли, а расплодившаяся тварь до сих пор победно порхает в самовольно захваченном воздушном пространстве квартиры.

Потерю валенок я оплакивала неделю. Мало того что они были белые, красивые, в черное пятнышко, как далматинец или коровка, так они еще были ровно такого комариного размера, чтобы не сваливаться с моей ноги. В остальных размерах я могла бы жить, заползая внутрь и сворачиваясь клубочком в голенище.

В тот год, оставшись без обуви, я купила шубу из натурального меха. Вот как это было возможно? До сих пор не понимаю. Ведь мало людей на свете, которые сильнее меня любят животных. Я только к некоторым кошкам отношусь с подозрением, а все остальное, даже рыба-черт и половозрелый бородавочник, вызывают у меня восхищение и умиление. Я искренне уважаю Николая Дроздова

и Дэвида Аттенборо. Кормлю чем могу всех встречных-поперечных дворняжек и все равно не могу провести устойчивой параллели между лисой и шубой и коровой и сосиской. И куда только исчезает хваленое воображение!

Все попытки завязать со зверьем и переодеться в искусственный мех ни к чему не привели. Я честно ходила в синтетическом барсе, потом ползимы валялась с бронхитом, без зазрения совести отдала знакомой из Красноярска свою синтетику – она вообще начинает что-то чувствовать, только когда температура опускается ниже тридцати градусов – и на заначенные деньги купила длинный и кучерявый мех. В нем я проходила много зим, совершенно не заботясь, что выгляжу как Михалков в своем тулупе в роли сэра Баскервиля, но каждый раз, надевая шубу, мысленно обращалась с благодарностью к погибшему ради меня животному.

Однако жертва была бесполезной, потому что я все равно заболевала. Стоило морозцу сменить пр'oклятую многими поколениями столичную оттепель, как у меня под носом вырастала сосулька и мгновенно срезала привычная хворь. Казалось, каждый раз в положенное время я заболеваю от одного вида коричневой жижи, обогащенной ядовитыми реагентами, от сумерек, стискивающих крошечный световой день, от сквознячных помещений и транспортных коллапсов, которые парализуют город, пока с небес на землю кружится и падает такой невинный, такой невесомый, такой волшебный снег. Потом его собирают в грязные «Камазы» и везут сжигать в плавильни. Абсурдная борьба человека со снежинкой…

А зимний рацион… Это же катастрофа! Каждый раз с наступлением холодов я понимаю, что нет ничего хорошего в моей привязанности к овощам и фруктам и нелюбви к мясу. Меня можно пытать, выложив перед носом сочные азербайджанские помидоры, и в сезон сбора урожая я как саранча обрушиваюсь на родительские дачные грядки, выедая все живое и хрустящее. Мне даже сыр в греческом салате не нужен. Поэтому летом родственники снисходительно похохатывают и называют меня гусеницей, но зимой предпочитают со мной вообще не встречаться. Я крайне тяжело переживаю период стеклянных помидоров, поролоновых огурцов, генномодифицированных якобы болгарских перцев и безыдейной бледной редиски. Зимой я не могу отличить пюре из картошки от пюре из авокадо. Может, я их и летом плохо различаю, но в январе у этих и практически всех остальных продуктов обнаруживается полное отсутствие какого бы то ни было вкуса. Я жую ботву и чувствую себя космонавтом на орбите.

Я дурнею, глупею и вечно вляпываюсь в какие-то невнятные истории. А что делать, если я не в состоянии даже сдачу проверить на кассе, когда на дворе минус 15. Это летом я строчу романы и заваливаю редакции журналов многостраничными опусами. Зимой я тупею до такой степени, что часто невпопад отвечаю на элементарные вопросы. У меня обязательно высыпает какая-нибудь дрянь на лице, и я самоотверженно гоняю ее со лба на нос и обратно, потом подхватываю грипп и лежу в одиночестве, стараясь не шевелить ртом, как елка – новогодними шарами, разукрашенным герпесом. У меня линяют и редеют волосы. Крошатся ногти, мутнеет взгляд и слабеет и без того совиное зрение. Если я дотягиваю до весны, то выгляжу как ощипанный енот, переживший химическую атаку. Не случайно всю свою личную жизнь я всегда спешила устроить в недолгие месяцы приличной погоды, замуж норовила выскочить до первого снега, а потом равнодушно наблюдала за формами ужаса, расцветавшими на потрясенных лицах мужей. Их можно было понять. В прямой зависимости от роста минусовой температуры миловидная и жизнерадостная женщина превращалась в полено. Полено с герпесом.

Короткие марш-броски в теплые и даже жаркие края обычно не спасают, а только усугубляют печали. Это по дороге туда организм радостно раскрывается навстречу песку, теплу, ласковому морю и натуральному ананасу. Вернувшись обратно в грязь, тьму, тоску, мороз и слякоть, в нем словно перегорают все предохранители и батарейки и загар мгновенно превращается в герпес. А учитывая, что я аллергик по всем статьям, мне нельзя ни мед, ни лимон, ни малину, ни парацетамол, который содержится практически во всех стоящих препаратах для борьбы с инфекцией, я на долгое время погружаюсь на дно гриппозного марева, сосу лапу, скулю, брежу и покрываюсь лишаем.