Изувер
Шрифт:
где магнитофон? Полонский смеется:
еще, мол, не купили. И предлагает мне выпить. Я стала отказываться, потому что врачи категорически запретили мне пить спиртное. А Борис на полном серьезе заявил, что все это ерунда и никакой болезни у меня нет, просто издержка переходного возраста. В общем, уговорили выпить…
— Вы пили? — уточнил следователь.
— Все пили… Потом поиграли немного в карты. Ну, еще выпили… Я опьянела… Полонский и Таня куда-то ушли…
Борис опять заставил меня выпить,
Потом стал целовать меня… А дальше я не помню…
— Еще пили?
— Кажется. В общем, когда я проснулась, то свет не горел и в комнате никого не было. Я одна и… и… ну, в общем, совсем без ничего… Без одежды…
Зубова замолчала, опустив голову.
— А где был Ветров? — осторожно спросил Гольст.
— Не знаю. Мне было очень плохо…
И голова, и все тело болели… Страшно стало: вдруг узнают?
— О чем?
— Ну… — Зубова замялась. — Борис имел со мной близость…
Из дальнейших ее показаний выяснилось, что о ночной попойке в больнице стало известно главврачу. Поднялся шум. Борису грозили большие неприятности в институте, но как будто отцу удалось замять скандал. Пострадали Таня (она ушла с работы «по собственному желанию») и Марина, которую тут же выписали.
— Ну что ж, — сказал Гольст, обсуждая эту историю с Самойловым, — основания для мести у Виктора Зубова имелись серьезные.
— Правда, погибли родители, а не Борис, — заметил капитан.
— А до этого — исчезла Лариса. Может, око за око, зуб за зуб? Надо проверить, какие у Виктора друзья, где он был в день пропажи девочки и в ночь, когда погибли Ветровы-старшие.
— Проверим, — кивнул Самойлов.
— Было бы интересно также узнать, не случались ли у Бориса Ветрова и другие неприятности, подобные этой.
Сергей Михайлович Ворожищев еще раз допросил кое-кого из родственников Ветровых.
— Наша версия о том, что тут убийство, кажется, еще больше подтверждается. Косвенно пока, — сказал он, делясь с Гольстом своими впечатлениями.
— Выкладывайте подробнее, Сергей Михайлович, — попросил Гольст.
— Интересные сведения сообщила сестра Ветрова-старшего Ангелина Карповна. Она была очень близка с братом. Говорит, что поражалась самообладанию Александра Карповича. В те дни, когда пропала дочка, он лучше всех держался в семье. Переживал, конечно, но духом не падал. Искал мастеров для камина…
— Что-что? — не понял Гольст.
— Хотел сделать на даче камин.
Представляете?
— Да уж… — Владимир Георгиевич задумчиво чертил на бумаге замысловатые узоры. — Исчезла дочь, а ему — камин…
— Вы слушайте дальше, — продолжал Ворожищев. — В день своего шестидесятилетия, буквально за три дня до смерти, Ветров принимал гостей, пил вино…
— Может, хотел забыться немного, отвлечься от тяжелых
— Не знаю, не знаю, — покачал головой Ворожищев. — Все может быть…
Но при этом он опять же поделился кое-какими планами с сестрой… Повел ее на участок, показал, где собирается строить финскую баню…
— Сауну, — уточнил Гольст.
— Точно, — кивнул Ворожищев. — Говорит: будешь, сестра, приезжать париться. Радикулит твой, мол, как рукой снимет. Выходит, ни о каком самоубийстве он и не помышлял, если вел такие разговоры. Человек жить хотел!
И жить красиво! И вдруг… Стреляет в жену, а потом в себя…
— Противоречие, конечно, явное, — согласился Владимир Георгиевич. — Но я вот чего понять не могу: одни свидетели твердят, что он потерял голову от горя, прямо-таки зациклился на этом. А родная сестра… Что-то здесь не то. Где правда? На людях, выходит, одно, а с Ангелиной Карповной — другое. Зачем?
— В том-то и дело, Владимир Георгиевич… Может, Лариса действительно убита отцом? И его отчаяние — симуляция? А Надежду Федоровну и Александра Карповича убил кто-то другой…
— Вот и еще одна версия, — вздохнул Гольст. — Чем больше я думаю о Ветровых, тем тверже убеждаюсь: как все-таки поверхностно судят окружающие о людях.. Внешняя сторона, так сказать, фасад иной раз совершенно не соответствует сути.
— Это точно, — согласился Ворожищев. — Например, Надежда Федоровна распиналась перед знакомыми, соседями и сослуживцами, какие у нее замечательные дети! Прямо-таки лучше на свете не сыскать. А сама признавалась матери: Борис растет черствым, неблагодарным. Эгоист. Да и с Ларисой не могла найти общего языка. Жаловалась: еще совсем, мол, соплячка, а мать ни в грош не ставит…
— Надежда Федоровна не говорила с родственниками насчет амурных похождений Бориса?
— Говорила… Пыталась якобы повлиять на сына, образумить. Но Борис категорически заявил: он уже взрослый и воспитывать его поздно… Между прочим, Ветрова считала, что цинизм Бориса — от ранней связи с женщинами.
— Цинизм? Так и выразилась? — переспросил Гольст.
— Да, Надежда Федоровна произнесла именно это слово. Еще удивлялась, почему Борис так меркантилен. Точнее, она называла его крохобором.
— Уж ей-то не знать, откуда весь этот набор, — усмехнулся Владимир Георгиевич. — Плоды воспитания родителей. Горькие плоды, — он помолчал. — Ну ладно, давайте вернемся к вопросу:
убийство ли это? Вопрос наиглавнейший. Жаль, конечно, упущено много времени. Но кое-что все же у нас есть…
И Гольст, и Ворожищев отлично понимали, какая это была помеха для следствия — упущенное время. Тускнеют отдельные факты, исчезают вещественные доказательства, в памяти свидетелей стираются или искажаются детали происшествия.