Изменник

Константинов Андрей Дмитриевич

— Снайпер — ваш?

— Нет, — язвительно ответил Волкофф, — снайпер ваш, русский. Из Псковской дивизии ВДВ. Дикий гусь.

— Фамилия, имя, отчество?

— Иванов! Устраивает?

— Нет.

— Да и хрен с тобой. Русский. Офицер. Снайпер. Раньше служил в Псковской дивизии. Через левую щеку — шрам. Похоже, от ножа. По сербски вполне прилично шпарил. Больше я ничего о нем не знаю.

— Каким оружием он пользовался? — спросил Джинн.

— Специальный «Калашников» у него был. Со снайперским прицелом.

— Понятно. Что дальше?

— Дальше? Дальше ты сам знаешь.

— Зачем

вы убили Ножкина и Куренева? — зло произнес Джинн. — Разве нельзя было оставить их в живых?

— Можно, — не менее зло ответил Волкофф. — Именно так все и планировалось: обоих или хотя бы одного оставить в живых. А потом предъявить всему миру с рассказом о зверствах сербов. Но…

— Что «но»? — спросил Джинн умолкшего американца.

— Научи дурака молиться — лоб расшибет, — тихо сказал Волкофф по-русски и снова перешел на английский. — Бороевич — наркоман и убийца. Разве можно было ему доверять такое ответственное дело? Он просто расстрелял русских и ограбил их.

— Разве это плохо — расстрелять и ограбить русских?

— Не надо! Не надо, Олег! Мы с тобой профессионалы и отдаем себе отчет, что в нашей работе обычные человеческие стандарты не уместны… В белых перчатках на войне делать нечего.

— Что дальше?

— Дальше? Дальше ты и сам знаешь: машину сожгли, тела закопали. Частично операция достигла своей цели… Но только частично. Оставь они в живых хотя бы одного из ваших, эффект был бы достигнут больший… Но что сделано, то сделано… Сербские власти со своей стороны тоже перепугались, подсуетились. Подбросили в машину «улики», которые указывают на причастность к расстрелу ваших хорватами. Но сработали топорно, грубо. Всех свидетелей потихоньку перестреляли… Забыли только про Бороевича. Ну да он казался не опасен. Он из тюрьмы вышел совсем сломленный. На него просто махнули рукой: пусть живет. Однако этому мудаку вдруг моча в голову ударила, и он обратился в ваше посольство.

— Кто убил Стево Бороевича? — спросил Джинн. — Сербы?

— Нет, хорваты… Иванов его убил.

— Но почему?

— Потому, что Иванов был уже засвечен, уже известен сербской контрразведке как наемник, воюющий на стороне хорватской. В случае обнародования интервью Бороевича, Иванов был бы опознан. Шума не избежать… Нам рассказ Бороевича был бы очень нужен, но все же мы решили, что его нужно зачистить. Поручили Иванову и он, как всегда, справился…

— Логики во всем этом немного, — сказал Джинн. Волкофф пожал плечами. Попросил: руки развяжи… Джинн подумал несколько секунд и развязал ему руки — за «сотрудничество» нужно поощрять.

— Дернешься — застрелю сразу, Антоша.

— Не беспокойся, Олег Иваныч. Я себе не враг.

Задергались, зашевелились оба уголовника. Тоже попросили развязать руки. Джинн медовым голосом спросил:

— А может, вам еще по стакану водки налить?

— Отпусти нас, начальник, — сказал Шанхай. — Мы в ваши игры не играем.

— Я вас сюда не звал — сами пришли. Теперь не вякайте.

Блатные смолкли. Волкофф с наслаждением растирал запястья. У него даже мелькнула мысль: а что, если… Он посмотрел на тускло мерцающий в темноте ствол «заставы» и подумал: нет, не стоит. Не стоит и пытаться. «Дружеская беседа» продолжилась.

***

Разведка

живет по своим законам. Можно написать: «по суровым», или «по жестоким». И то, и другое определение имеет право на жизнь, но не отражает сути разведки. Главный закон разведки — целесообразность. Разведка не признает сентиментов, но признает компромиссы. В ней самым невероятным образом сочетается самопожертвование и торгашество… Разведка цинична, как старая проститутка, и пропитана героикой, как рыцарская баллада. Она требует беспредельной преданности от своих и поощряет предательство у чужих. Она греховна, построена на обмане. Шантаже, подслушивании, подглядывании, провокации, компрометации, лжи… При необходимости — на краже и убийстве. Разведка изначально аморальна и криминальна. Но поставленный на службу государства криминал — это уже как бы и не криминал, а «подвиг разведчика». Государство отпустит разведчику все грехи и даже наградит. За кражу со взломом, которая принесла ценную информацию — орден. За сводничество, позволившее завербовать нужного человека — орден. За взятку, данную важному чиновнику — благодарность из центра… Нет таких библейских заповедей и статей уголовного кодекса, которые не нарушила бы разведка, если это ЦЕЛЕСООБРАЗНО. Если отбросить в сторону романтический антураж, то станет ясно, что работа разведчика не менее грязна, чем работа дипломата или политика.

А если отбросить в сторону ханжество и словоблудие, то даже Иванушке дураку станет очевидно, что работа разведчика есть служение своему государству. Невидимое и неблагодарное. Их имена мы узнаем спустя десятилетия. И как бы ни обгаживали наше прошлое Резуны, Калугины, Новодворские и прочая мразь, мы будем смотреть «Подвиг разведчика», «Семнадцать мгновений…» и «Мертвый сезон». Мы будем помнить строчки Владимира Семеновича Высоцкого из песни о Евпаторийском десанте:

Мне хочется верить, что грубая наша работа

Дает вам возможность беспошлинно видеть восход.

…После окончания холодной войны между серьезными разведчиками было заключено негласное соглашение о гуманном отношении к «пленным»: арестованного разведчика противника не пытать, не калечить, не убивать. Ни о каком гуманизме и речи, конечно, не было. Все дело в том, что если сегодня вы изувечите на допросе нашего человека, то завтра мы точно так же поступим с вашим. Джинн об этом, разумеется, знал, но колол Волкоффа без церемоний. Если бы потребовалось, он без колебаний начал бы ломать штатнику пальцы… Если бы потребовалось, он демонстративно перерезал бы горло уголовникам. Он был на войне и вел себя согласно правилам войны.

Джинн совершенно не подозревал, что Волкофф уже попал в поле зрения ГРУ, что на нем камнем висит тяжкое уголовное преступление и деться ему все равно некуда.

***

Просидев пять часов на полу в нетопленном доме, Волкофф простудился. Он чихал, кашлял, сопли текли в два ручья. (Хотелось написать: в три, но даже у американских разведчиков всего две ноздри.) Он быстро обсопливил носовой платок, и Филиппов протянул ему свой.

— Спасибо, — сказал Антон «в нос», — сохраню на память… Вставлю в рамочку и повешу на стенку в гостиной — первая награда от русского правительства.