Изменник
Шрифт:
Товарищ Соболев не торопился уходить, было еще 11 человек больных и слабых, из которых несколько человек могли еще оправиться, им нужно было только набраться сил и при усиленном питании на это могло уйти еще десять дней отдыха, за это время должны умереть безнадежные. Их было семь и все они лежали в отдельной землянке под присмотром колхозников Озерного, перешедших на сторону партизанов во время их наступления на город.
На помощь к ним Андрей отправил Еременко, не знал что с ним делать и стеснялся его после вчерашней истории со шпигоном: «Ты, Еременко, иди в землянку смертников, явись там Максиму, он там командует, а тут тебе делать нечего, только мешаешь, да и Фадей расстраивается!» Еременко, который плохо спал эту ночь в душной вонючей землянке, где по соломе бегали большие лысые крысы, недовольно ворчал: «Товарищ Андрей,
Фадей встал, его лицо с калмыцкими глазами, налитыми кровью, заросшее колючей седеющей бородой, было свирепо: «Ты вот что, гад, ты бы от меня подальше ушел. Думаешь меня своими паршивыми штиблетами купить? Уходи от меня, пока я твою морду проклятую не раскровянил, белогвардеец поганый… Слышь? ссыпайся пока не поздно, не вводи меня в грех!» Еременко посмотрел на Фадея, пытался улыбнуться, но увидел, что Фадей в самом деле был готов привести свою угрозу в исполнение и уже поднимал свой огромный волосатый кулак, он повернулся и спустился снова в землянку, где за столом продолжал сидеть и курить Андрей: «Хорошо я пойду к больным. Фадей в самом деле на меня сердит… я не понимаю, почему он меня белогвардейцем ругает? Ведь это давно прошло, теперь я такой же партизан как и вы все, боремся за общее дело против общего врага!»
Андрей засмеялся: «Ну нет, браток! Какой же из тебя партизан? Ты думал, это так просто! Пришел к нам набрехал кучу и, пожалуйста, товарищи, новый партизан объявился! Нет, шалишь, дядя! Ты еще нам себя покажи, заслужи, в бою покажи, заслужи эту великую честь. Тогда мы посмотрим, и я и Фадей. А теперича иди! некогда мне с тобой возжаться. Не исполняешь приказа своего непосредственного командира. Иди и чтобы твоего духу здесь не было. Да пальто свое ватное забирай, нету у тебя здесь холуев, тут тебе не твои немцы! Поворачивайся!»
Землянку смертников было легко найти. Стояла она на отлете у самого топкого берега болота. Около него возились три человека в лохмотьях, вешали на растущие почти в ржавой воде деревья, какие то грязные тряпки и потихоньку ругались. Один из них похожий на медведя своей увалистой походкой и заросшим бородой до глаз лицом внимательно посмотрел на остановившегося у землянки Еременко, улыбнулся по дружески до корней своих черных зубов: «А, переводчик, ты куда собрался, товарищ?» Еременко нерешительно посмотрел на темный зев землянки откуда доносились негромкие стоны: «Кто тут Максим? Я должен к нему явиться. Назначен товарищем Андреем на помощь». — «Максим, братишка, я самый и есть. И очень даже тебе рад. Нам одного не хватало… хотим наших больных на дождичек перетаскать, чтобы перед смертью их обмыло. Дождичек идет, сам видишь, хороший, маленький, радоваться будут, черти. Идем, даешь, братцы, пошли тягать!»
Спустились в полутемную землянку, где на полу, на гнилой почерневшей соломе, лежали желтые полуголые люди и стонали: «Братцы, попить бы! Что же вас никак не дождешься, ведь сдыхаем окончательно!» У Еременко кружилась голова, хотелось неудержимо рвать от страшного запаха гниющих тел и кала, он судорожно закашлялся. Максим добродушно смеялся: «Что? душу выворачивает? А ты терпи, братишка, принюхаешься — привыкнешь! Это они сволочи неумытые под себя хо-дют! Как их не учу — не подчиняются! Не бить же их сердечных? У меня вот вче-рась, Васька так, шуткуя, не по злобе, одного ударил по ж…, а тот сердяга икнул так жалостно и кончился! Скажи пожалуйста, как из них легко душу выбить. Ну… чего стали? даешь! где носилки? Нас теперича четверо, в два счета поперетаскаем! Тебя как звать то? Владимиром, говоришь! Ну, Володька, нечего там кашлять, потрудись и пошевелися. Берись с Васькой за голову, а он за ноги… тяни его, нечего там с ним обхаживаться! Скоренько… раз и два!»
Как во сне Еременко укладывал умирающих
Максим нагнулся над одним телом, совершенно плоским и скелетообразным, ласково ворчал: «Не пойму тебя, Пахом, ну чего ты все живешь и живешь? Ведь сам видишь куда идешь и заворачиваешь. Не жилец ты! Только сам себя мучаешь и нас заодно. Ты бы постарался, дружок, понатужился! Тут она, то есть смерть, и явится, тебя освободит, а заодно и нас!» Большие, запавшие строгие глаза больного смотрели прямо перед собой, как будто искали избавительницу; тонкие, сухие, синие губы морщились в странную хитрую гримасу, глухой едва слышный голос откуда то издалека шелестел: «Дык я же готов, милый ты мой, совсем готов, а тужиться то сил не хватает, только обделываюсь… не приходит она не торопится, может не хочет еще меня, милует, а я что? я ничего… я рад… и себя и вас, дружки милые, освободить. Видит Бог, рад, но не приходит, сука!»
Максим с сердцем пхал его в провалившийся живот: «Ты не крути, чертяка, вижу я тебя даже насквозь, все напротив хотишь». Из глаз умирающего катились грязные слезы: «Ой, за что же ты меня пихаешь, почему не веришь? Ну как же я тебе докажу, что ненарочно я живу дальше и сам не знаю. Не брешу я, не могу тужиться! Ой, ой, ой, не бей, пожолей ты мою жизню несчастную!» Пахом кричал жалобным заунывным голосом, другие умирающие подхватывали странный уже нечеловеческий вой, санитары злобно ругались: «Тихо, черти, ну что с вами делать? чистые дети неразумные… тихо, надоели! а не то всех вас в болото покидаем!»
Так прошел длинный кошмарный день. Еременко, совершенно отупев, успел вместе с Васькой закопать в землю все таки умершего Пахома, снова таскал больных в землянку, подавал им пить ржавую болотную воду, отмывал их костлявые, покрытые пролежнями ягодицы от вонючей грязи, слушал их стоны, грубые шутки и мат санитаров и начал понемногу думать так же как и они: надеяться на быструю смерть больных, избавления от них себя и Максима.
В сумерки вернулся в землянку товарища Андрея, молча лег на пол на солому подальше от угрюмого Фадея, от ужина, щей на мясе отказался, его тошнило после работы. В своем углу слушал как смеялись и шутили партизаны, собравшись вокруг мисок, машинально прислушивался к их разговору: «Опять, товарищи, неудача, вернулась разведка Семенова, ходили на Холмы, насилу ноги унесли. Наши хотели там побить тракторы и комбайны, так не дали трактористы! кричали, что побьют всех, на Галанина показывали. Он им обещал летом колхозы уничтожить и всю землю поделить, по хорошему, промеж всех колхозников… верют ему, гады, и радуются, так и не дали, автоматы отняли и еще по зубам накостыляли. Понятно! наших только трое было, а их весь колхоз, пришлося бежать и к папаше явиться. Он им показал, как оружие партизанское бросать. Семенова шлепнули и в болото бросили».
В землянку кто то вошел, в полутемноте, лучина освещала только угол, где на полу ужинали, робко спросил: «А где, товарищи, тут Володька-переводчик?» Андрей крикнул: «Эй ты, шляпа! принимай гостей! Максимка прибежал». Еременко приподнялся на локте, поманил к себе Максима, обрадовался: «Садитесь, Максим, я вам очень рад! Что кончили и вы вашу работу?» Максим, кряхтя, уселся у него в ногах: «Да… управился! Еще один, бедняга, успокоился, оставили его лежать до утра с другими, время есть, а им страшнее будет! помолчат. Вот что, Володька, не было времени за этими делами с тобой по душам посоветоваться. Ты, бают, из заграницы к нам прибежал, послали ребята меня тебе всякие вопросы поставить, су-рьезные! Вот мы колхозники, живем, сам видишь как, словом весело как научил наш отец благодетель, Сталин. Ну, а как там живут колхозники, больно мучаются в этой самой Хранции? Где ты мучился и на прокате работал? На, вот я тебе принес немного махорки за твои труды… бери, не ломайся… ведь работал ты, братишка, удивительно! больше чем мы трое!»