Изменник
Шрифт:
Еременко полежал, прислушиваясь к сонному дыханью и храпу полицейских, осторожно поднялся и взяв винтовку, пошел к березам. Степан, спавший всегда чутко, открыл глаза, посмотрел на переводчика: «Вы куда собралися?» Еременко покраснел, принужденно улыбнулся: «По важному делу, живот после сала болит, я скоро вернусь, спите!»
— «А вы все таки далеко не отходите, зайдите за кусты и скидайте штаны, а то ведь заблудитесь в два счета! глушь тута!» Еременко досадливо махнул рукой: «Не беспокойтесь, не мальчик».
Он вошел под темный свод леса, стараясь ступать неслышно, по палому шуршащему листу, сделав шагов двадцать побежал прямо перед собой, продираясь в кусты цепкие и неподатливые. Бежал долго, не оглядываясь, изредка посматривая
Еременко отдышался, снял пальто, из походной сумки достал карту и стал ее рассматривать, вспоминая сегодняшние указания Исаева. Идти было далеко, километров 15, если не больше, пока он не выйдет к болоту с той стороны, куда вела на остров дорога. Там были передовые посты партизанов и туда нужно держать путь по компасу. Он все предвидел и обо всем позаботился. Настало время, наконец, и ему начать жить настоящей жизнью, перестать лгать, изворачиваться, лебезить перед немцами, и Галаниным, служить своей великой родине, жизнь свою отдать за свой народ. И самое неожиданное и приятное было то, что папаша о нем знал и ждал давно к себе, это ему сегодня сказал Исаев. Таким образом все устраивалось очень просто и радостно.
Он насторожился, где то далеко, позади были слышны крики, становились ближе, потом стали удаляться. Улыбнувшись он подумал, что полицейские спохватились и его ищут. Невольно как мальчишка, он высунул язык и вздрогнул, услышав несколько автоматных очередей. Понял, что они решили, что он заблудился и выстрелами показывали ему, куда нужно идти. Он быстро поднялся, одел пальто, еще раз посмотрел на компас и решительно отправился в сторону противоположную крикам и выстрелам. Шел теперь напрямик не стараясь прятаться, прямо на восток. Через час вышел на тропинку, которая совпадала с его направлением, свистнул от радости и закурив, бодро зашагал вперед к свободе. Шел не отдыхая, не чувствуя усталости, как будто он не был пожилым переводчиком, как будто не было долгих лет разлуки с родиной.
Вот и проселочная дорога, уверенно он зашагал по ней и неожиданно для самого себя вышел на опушку леса и увидел перед собой тусклую поверхность болота, покрытого кое где сухой прошлогодней травой и высоким камышем, в стороне показались вдруг деревянные постройки лесничества, о котором ему тоже говорил Исаев, но партизанов что-то не было видно. Нерешительно он пошел по направлению невысокого забора и, вдруг остановился, одновременно испугавшись и обрадовавшись. Он все таки пришел к ним и они, как будто, его ждали на самом деле.
За забором молча и зловеще стояли две темных фигуры, видны были только плечи в полушубках нараспашку и ушанки с растопыренными наушниками; да два дула автоматов и две пары зорких враждебных глаз. Стояли друг против друга, он, переводчик из эмигрантов, они — партизаны и молча смотрели, один с робкой надеждой и радостью, испугом, другие — угрожающие, враждебные, готовые стрелять, и когда молчанье стало нестерпимым, негромко окрикнули: «Стой! Кто идет? Пароль!» Еременко машинально пошел вперед к забору, как будто загипнотизированный этими враждебными глазами и круглыми дулами автоматов, готовых дать смертельную очередь! Повторили громче: «Стой! мать твою!.. куда прешь? стрелять будем. Руки вверх!»
Еременко послушно поднял руки, остановился и ждал, теперь он был совсем близко от них, один партизан с бородой и раскосыми глазами засмеялся: «Смотри, Андрей, да он в шляпе! Обожди, не стреляй, не видишь разве, он безоружный… а ну, ты, как тебя, шляпа! сигай скоренько сюда через
Еременко, который давно бросил свою, мешавшую ему винтовку, повиновался, схватившись за гнилые столбы, тяжело перевалился на другую сторону. К нему прыгнул Андрей, здоровенный парень с чуть заметной кучерявой бородой и небольшими усами, дулом автомата больно ткнул в ребра: «Ты откудова?» Еременко поморщился от боли, улыбнулся смущенно: «Больно ударили, за что? Я ведь к вам добровольно пришел!» Андрей удивился: «Добровольно? так я тебе и поверил, шпигон проклятый! А ну-ка, Фадей, поищи ка его!» Фадей прислонил свой автомат к забору, грубо толкая и ругаясь, обыскал Еременко, стащил с него пальто, вывернул карманы брюк и пиджака, бросил на землю портсигар и спички, компас, бумажник, платок и записную книжку. Рылся в полевой сумке, с глубокомысленным видом рассматривал бумаги и карты, нашел фотографию, деньги 1520 рублей, немецкими — сорок марок… немного! Вдруг вытащил и развернул карту района, злобно ругаясь, ударил Еременко в ухо: «Шпигон и есть! и карта у него и красными чернилами подчеркнуто. Ну, нечего с тобой говорить. Скидывай свои штиблеты, гад проклятый! Скидывай, я тебе говорю!»
Еременко, красный от унижения и злобы сел на мокрую землю и снял ботинки. Встал в порваных носках, дрожа от негодования и страха, возмущался: «Что же это такое, товарищи? я к вам пришел по доброй воле, с открытой душой, чтобы помочь вам в вашей борьбе за родину, а вы меня бьете и грабите, за что? Я приехал из-за границы и ждал только случая, чтобы к вам перейти, а вы…» Фадей ударил его ногой в живот, отчего у Еременко потемнело в глазах и поплыли красные круги: «Молчи, гад, знаем мы вас… из-за границы, говоришь, приехал, на рукаве орла носишь немецкого, значит такой же как и эта сволота Галанин? Погоди, я тебя угощу, готовься, сволочь!» Андрей проворно схватил и отвел дуло автомата: «Обожди, Фа-дей, успеешь. Пусть он, гад, выскажется, кто он и что? Тут вот что-то по-немецки написано, непонятно, ну говори, браток! кто ты и чего ты к нам прибежал?»
Бледный Еременко начал говорить дрожа и торопясь. Старался убедить парти-занов в правдивости своего рассказа, чувствуя, что малейший промах может его окончательно погубить. Говорил о Галанине и Исаеве, сказал, что товарищ Соболев его знает и ждет… постепенно успокоился и закончил свой рассказ уже почти уверенный, что ему удалось спастись. «Так вот, товарищи, как видите вы совершенно неправы. Я понимаю вас и на вас не сержусь! Конечно, я кажусь вам подозрительным, моя повязка, которую я забыл сорвать, бумаги на немецком языке, самый факт, что я переводчик. Все это не говорит в мою пользу. Но, повторяю, ведите меня к папаше! Он ведь меня знает. Доказать этого сейчас не могу, но на месте увидите. Если вру, убьете! Ведь я один и безоружный, а вас двое и с автоматами. Но одно только и знайте, убьете меня сейчас, товарищ Соболев вас же накажет!»
Фадей поставил мрачно свой автомат снова к забору, вопросительно посмотрел на Андрея: «Ты как думаешь? Как будто правильно он брешет!» — «Кто ж его знает? ведь переводчик он! они все такие, брехать очень даже научились! Ну ладно! Давай по его сделаем — погоним его в лагерь! Небось не убегит!» Еременко обрадовался: «Смешно прямо, идемте, товарищи, а то поздно уже». Фадей выругался; «Мать твою в гроб! Помолчи, гад! твоего совета нам не нужно, давай я твои руки скручу, только чем, ага, вон у тебя штаны на ремешке, давай его, небось не потеряешь, ну поворачивайся, руки назад… вот так». Через минуту больно связал кисти рук Еременко, ударил сзади ногой: «Двигайся гад». Еременко протестовал: «Куда же я босой, дайте мне хотя ботинки надеть». — «Го, го, го! Босой! небось доползешь, а не доползешь, в болото толкну и дело с концом! Штиблеты твои гавкнули, я их возьму, мои лапти давно каши просют». Партизаны закурили немецкие папиросы, посмотрели на часы, отобранные у Еременко: «Елки, палки… время домой, пошли скоренько, давай, гад!»