Изменник

Герлах Владимир Леонидович

Ведь вот гад, на что бьет! И удивительней всего, что ему верят эти дураки! ура кричат, ладони себе отбивают, даже те кто до войны коммунистами были. А с тех пор как над полицией снова царское знамя повесили, ведь добился же своего у Шу-бера! совсем все с ума сошли. Великая Россия, видите ли, возвращается! Правда, говорить он — мастер, откуда то язык, понятный для нашего района нашел и видно сам в свою брехню поверил».

Исаев бросил окурок в печку, грубо выругался: «Ведь вы знаете, товарищ Соболев, эта сволочь самая опасная здесь! Хуже всех немцев с их Шубером и Шульце. Он совершенно разложил народ и в городе и колхозах». Соболев внимательно, не перебивая слушал, долго молчал, потом встал: «Да это верно! Он самый опасный здесь и я сам об этом часто думаю. Его нужно убрать, во что бы то ни стало, пока я еще здесь. Но как? В городе его шлепнуть — нечего и думать, слишком его охраняют и немцы и русские, в районе

его колхозники берегут, до сих пор, несмотря на мои старанья, неудалось его застукать. Всегда во время его предупредят и он уходит… тут нужно иначе. Может быть вы мне поможете».

Исаев хитро улыбнулся: «Есть два человека, которые могут нам помочь: комсомолка Котлярова и… новый переводчик Еременко, тот тоже белогвардеец как и Галанин, но всей душой за нас, настоящий советский патриот. Я с ним недавно опять говорил, только и мечтает как к вам перебежать, ненавидит немцев не меньше чем мы. Он мог бы помочь! Или Вера Котлярова. Она уже помогла вам с медикаментами, не может быть, чтобы отказалась помочь!» Соболев почесал бороду: «Вера Котлярова… но вы сами мне говорили, что она может скоро стать его любовницей. Скажите, а как он к ней относится?» Исаев зло смеялся: «Я один раз подсмотрел как он на нее смотрел… как кот на сало…!» — «Вот как? а она?» — «Не могу понять, иногда мне кажется, что она его ненавидит, а иногда…» — «Тогда оставим ее и обратим внимание на вашего Еременко, помогите ему, если нужно, перейти к нам, перед тем как ему дать это задание, я должен сам на него посмотреть!»

Потом говорили о другом, о снабжении партизанов молоком, мукой и мясом, уже уходя, Исаев спросил: «Да, между прочим… этот Иванов. Он ведь попрежнему для нас старается. Еще больше, с тех пор, как поп по приказу Галанина убрал его с должности церковного старосты. Он все беспокоится, гарантий просит, что не тронем его, когда наши войска вернутся, или партизаны займут город. Просил вас еще раз заверить в своей преданности!» Папаша весело смеялся, провожая гостя до сторожевых постов у моста: «Ага, испугался! Ничего… обещайте ему все что он захочет. Он нам еще будет полезен. Вернемся — тогда будем говорить по другому. Все вспомним и все взвесим, и его хлеб соль, и роль его в предательстве товарища Медведева… и другое. Это ведь ничем не искупишь, а пока что… пусть гад старается».

Было тепло, по весеннему весело чирикали птицы, на подсохшей теплой земле группами сидели партизаны, чинили рваную одежду, истоптанные сапоги, плели лапти, играли в карты. Провожали ласковым взглядом своего начальника и Исаева, весело шутили: «А что, тов. Соболев, не пора ли нам погулять, руки, ноги чешутся?..» Соболев им дружески улыбался, но молча проводил Исаева до моста, где его ждала оседланная лошадь, торопился вернуться в землянку, чтобы слушать последнее сообщение по рации. А Исаев ехал шагом по знакомой дороге, три километра конь шел проваливаясь по зыбкой почве пока не стал на твердый песчанник у заброшенного лесничества. Дальше ехал рысью лесом и к вечеру вернулся домой в Озерное. Жил он с товарищем Таисией в большом доме колхозника Егорова, которого вместе с внуком и дочкой казнили недавно партизаны. Перевез сюда всю свою мебель из города, кресло и письменный стол раввина, расстреленного немцами и полицией. Жил неплохо.

Галанин редко бывал дома, наступило время пахоты и он часто выезжал вместе с Бондаренко и механиком Эйхе в колхозы, возвращался вечером, а часто проводил ночи в гостях у старост. Всю работу в с/х комендатуре взвалил на плечи Кирша и Еременко. Аха окончательно прикрепил к электро станции, кожевенному заводу и винному. Вечером усталый выслушивал их доклады и довольно улыбался: «Молодцы! старайтесь и дальше так, я вами доволен, и надеюсь вы будете довольны и мной. Вами, Еременко, я особенно доволен! Я знал, что эта работа вас увлечет, чертовски рад».

Но в то время как он старался убедить Еременко в своей радости, смотрел он на сконфуженного Еременко строго и неприязненно. Однажды, приехав, против своего обыкновения, рано и один, воспользовавшись отсутствием Веры, Галанин вызвал к себе на квартиру Еременко. Давно к нему присматривался, прислушивался к его едким замечаниям, вечерами в постели подолгу смотрел в темноту и старался понять. После неприятного вчерашнего разговора с Шульце решил, наконец, с ним серьезно поговорить. Начал не сразу. Принес из кухни бутылку водки, два стакана, сам нарезал колбасу и огурцы, усадил Еременко за стол против себя, налил по полстакану водки, чокнулся и выпил. Улыбаясь смотрел, как Еременко морщась закусывал: «Никак не можете пить не закусывая. Берите с меня пример. Я пью редко, но зато метко. Закуска, это пустое. Только хмель прогоняет. А нам он как раз и нужен. Ведь вы может быть уже заметили, что например, французы и немцы, не пьют вино или их водку, а смакуют, ценят букет вина, его выдержанность,

не знаю еще что! Нам же русским на все это наплевать! Мы ценим другое — хмель. Мы пьем, чтобы быть пьяным, чтобы потом в пьяном виде говорить глупости, которые у нас на уме. А затем, когда за эти глупости нас к ответу притягивают, начинаем пугаться и отговариваемся тем, что мол ничего не помним!»

Еременко покраснел: «Это вы меня имеете в виду, г. лейтенант?» — «Да, вы угадали, вас, Еременко! Вот в чем дело: мне все это не очень приятно говорить, но я должен вас предупредить по дружески. Если вы не можете собой владеть в пьяном виде — бросьте пить, или, если не можете не пить, то пейте в одиночку, или же, пейте со мной, с человеком, который вас понимает и не побежит на вас доносить!» Галанин налил еще водки, чокнулся и выпив продолжал: «Одним словом, вернее многими неприятными словами, вот в чем дело: не знаю и не хочу знать, с кем вы там пили, но какая то сволочь из ваших собутыльников побежала к Шульце и на вас донесла, что вы страшно ругали немцев, хвалили Сталина и восторгались геройством партизанов. А Шульце и рад, на пишущей машинке эту чепуху отстукал и мне эту гадость приноднес. Конечно, я его на смех поднял. Сказал, что все это знаю и за вас ручаюсь. Даже больше, что я вам сам поручил сделать эту провокацию, чтобы выяснить настроения среди русских! Убедил его! Он этот донос порвал и обещал вас по этому поводу не беспокоить… Вы пьете еще?»

Еременко мрачно кивнул головой и выпил третий стакан водки налитый услужливым Галаниным, трясущейся рукой долго ловил колбасу. Галанин внимательно смотрел на его опущенную голову: «Да вы это так близко к сердцу не принимайте. Все это пустяки, повторяю, я это замял, но меня беспокоит очень другое. Ваше поведение мне не нравится… Я вижу как вы сторонитесь ваших сослуживцев немцев, а это мешает работе. На прошлом вечере, когда господин Шубер поднял бокал за здоровье Гитлера, вы сделали вид, что не расслышали и продолжали говорить с Бондаренко. К счастью никто кроме меня этого не заметил, все немцы были пьяны, а Шульце в особенности! К чему эта демонстрация? Кому и что вы докажете этим вызовом? Я должен вам заметить, что вы, как военный переводчик, присягали Гитлеру, следовательно, если вы поступились совестью один раз, одним глотком водки вы бы не подавились! Наконец, вчера я узнал, что, несмотря на мой приказ, вы продолжаете есть у себя, а не за общим столом с зон- дерфюрерами. Что это значит? Тут мне все непонятно. Наверное потому, что я слишком мало обращал на вас внимания, потому что все время был очень занят. А ведь понять я вас должен, и мне должно быть это нетрудно. Ведь мы оба эмигранты, бывшие белые воины. Если в мелочах мы можем расходиться, то в основном мысли у нас должны быть одинаковы, а именно: борьба до окончательного уничтожения коммунизма в России. Не так ли?»

Еременко поднял голову и посмотрел в упор на Галанина, зло засмеялся, показав белые ровные зубы: «Как раз наоборот, в главном то мы с вами и разошлись навсегда… да, в главном и хотя мы оба эмигранты, думаем мы по разному. Вы смеетесь! Можете, но смешного здесь очень мало. Вы, Галанин, служите немцам не за страх, а за совесть, вы думаете с их помощью добиться свержения Сталина и не видите, вернее не хотите видеть, что немцы несут с собой не освобождение народа, а рабство в тысячу раз хуже, того воображаемого рабства, которое вы нашли у большевиков. Немцы пришли колонизировать вашу великую Россию, истребить все лучшее непокорное, оставить рабов и кнутом заставить их работать на избранную расу! И что мы с вами сейчас делаем? Мы — изменники, при помощи своего знания этого проклятого языка, помогаем им поработить наш народ». Еременко опять выпил лишнее и говорил то, что уже давно его мучило.

Галанин слушал его внимательно, не перебивая и смотрел в окно на бледно голубое весеннее небо. Когда Еременко, наконец, задохнувшись, кончил говорить, снова налил стаканы и чокнулся: «Выпьем… вот так… да… много вы говорили, обо всем этом я сам часто думал и, дурак, мучился, но перемучился и вот к какому выводу пришел. Я не изменник, ни с юридической точки зрения, ни с моральной. Юридически я не изменник, потому что никогда не был подданным Советского Союза. Я начал воевать с этой сволочью в Петербурге, продолжал эту борьбу на юге, сначала с Корниловым, потом с Деникиным и наконец с Врангелем. Потом покинул родину, потом большевики меня лишили подданства, хотя я никогда их подданным не был. Все равно, и я бесподданный продолжаю с ними борьбу теперь вместе с немцами, потому что они все время пока я был за границей продолжали мучить и уничтожать мой народ. Морально я считаю себя поэтому обязанным помочь моему народу сбросить с себя это проклятое иго. Где здесь вы умудрились найти измену? Успокойтесь не мучайте себя и служите честно тем, которые нам помогают это иго свергнуть, ибо без немцев этого мы никогда не добьемся. Ну что? Убедил я вас?»