Изменник
Шрифт:
Всю его жизнь теперь знала, несмотря на его скрытность! Узнала, что он, в самом деле, был раньше рабочим во Франции, белым в России, что его отец был губернатором, а мать немецкой баронессой, что он был женат на Мариэте, красивой брюнетке, судя по фотографии, и что развод с ней, он ее бросил… злонамеренно… был уже почти закончен… Знала, что здесь в России вел распутную жизнь! Что, кроме Нины, у него были случайные любовницы и в Минске и в Курске и в Орле! немки и русские! Следила за ним здесь, прислушивалась к разговорам старост и агрономов, неожиданно без стука заходила к нему в кабинет, когда он там уединялся с агрономом Наташей или какой-нибудь посетительницей, что бы поймать его на месте преступлении, но к сожалению, до сих пор без результата но… по-видимому он в самом деле всей душой отдавался работе, или просто был ловкий и осторожный… оттого, что был чрезвычайно грязный и развратный!
И все-таки… несмотря на все… так был ей дорог! И как она была счастлива, когда он вдруг взял ее тогда за плечи, повернул к себе лицом и посмотрел с лаской в ее глаза! Должна была признаться себе в этом счастье, когда вечером в своей комнате снова сравнивала две фотографии, ее Вани и Галанина и, вдруг с силой прижала к своему замирающему сердцу человека в немецкой форме! Была счастлива в первый раз в своей жизни и испугалась этого преступного счастья! И потом так страдала от его внезапной холодности и враждебности! Старалась понять эту внезапную перемену, ведь знала что он ее любил в тот момент, когда приблизил свои губы к ее дрожащим губам и в последний момент пожалел, не поцеловал… ждала его долго вечером и, не дождавшись, ушла домой, оставив ему записку, по которой он должен был понять как он был ей дорог!
И вот в ответ: чужие глаза, враждебный голос и жесткая складка губ! За что? Приехала Шурка, его приемная дочь! помогла ей очнуться от этого злого наваждения!
Вера не верила тому, что говорил Галанин, в его сказку о приемной дочери, видела и слышала как радовалась и плакала эта смуглая девушка, не такие бывают дочери! видела как Галанин ей ласково улыбался, когда давил пальцем эти огурцы, уже потемневшие и вялые. И поэтому, ни известие об исчезновении Еременко, ни боязнь того, что Галанин подозревает ее в помощи партизанам, ни его долгие совещания с Шубером и Шаландиным, ни угрожающие взгляды, которые бросал на нее Шульце, ее совершенно не интересовали больше! Ее раздражала и мучила эта веселая девушка в зеленом платье, напоминающая ей как то непонятно мертвую Нину! она завидовала, что Галанин говорит ей запросто Шурка и ты! и что эта Шурка будет в будущем застилать постель Галанину и готовить ему обед и мыть полы!
Это было странное злое горе, к счастью непродолжительное! Шурка ее сразу завоевала своей непосредственностью, бесстыдной откровенностью и радостью! Сидя в столовой у Галанина, она с аппетитом ела суп и мясо, которыми ее угощала Вера, неумолчно болтала: «Я так рада, Верочка, так рада! опять у него под крылышком… буду за ним смотреть, щи ему варить! вы уж меня, дуру научите! я ведь готовить не умею, боюсь не угодить, а он ведь ужас какой привередливый! Только огурцы любит! а суп… все тарелки бросает и норовит в голову попасть! не соленый холодный… горячий… Ох хороший он человек и люблю его до смерти! Только не так как вы думаете! Он говорил вам чистую правду… пальцем меня не тронул досе! только раз грудь пощупал, что бы проверить, и то только потому что я ему сама показывала и просила убедиться, какие они у меня твердые! Но только раз! и как я его не уговаривала, не согласился со мной, как нужно, переспать! Он человек взаправду сурьезный и я на него поневоле, как на отца родного смотрю! Хотя… какой же он отец! Разве ж отцы такие бывают? Знаю я, что он человек молодой и горячий, но только на себя узду нацепил и радуется! Жалеет меня, а почему жалеет, сама не знаю! Ведь знает он, поманит пальцем, не откажу из благодарности, с большим удовольствием… Ну, а теперь вижу и все понимаю! Разве ж я с вами сравняться могу? У меня и подержаться не за что, а у вас! Теперь понимаю, почему он не писал… понимаю, но и не сержусь и вас за это очень даже люблю, что вы его приучили, может будет теперь не такой злой! А какой он? правда горячий!?»
Бросила есть, повисла у Веры на шее, целовала горячую пунцовую щеку: «Ничего не стыдитесь… понимаю… ведь этого не расскажешь, так, вдруг!» Вера возмущалась и опровергала, доказывала, что Шурка ошибалась, та с недоверием качала головой: «Ничего, молчите, не было, так будет!» Испугала Веру, говорила совсем как Нина, тогда… летом… перед гулянкой, внимательно всмотрелась в Шурку, действительно она была похожа на Нину, или может быть это зеленое платье которое ей так запомнилось на Нине, хотя нет, ничего похожего не было, Шурка была совсем девчонка глупая, но симпатичная. Успокоилась, повеселела и улыбалась уже совсем по дружески, слушая ее болтовню, звонко смеялась: «Степа… полицейский ваш! ну до чего же он красивый и обходительный парень!.. Вежливый и глаза голубенькие ласковые и поет так задушевно: «Любимый город, ты можешь спать спокойно!» Голос прямо в душу залазит и дышит так приятно! Ой что-то сердце у меня тянет… не к добру.
Готовили ужин сегодня вместе, Вера учила… щи и вареное мясо с огурцами, и все время говорили и смеялись, к вечеру подружились на ты и легли спать в комнате Веры. Вера на своей кровати, Шурке перенесли диван из столовой. Дядя Прохор, радостный и навеселе, таскал подушки и одеяла, помогал тете Мане: «Вот это и хорошо, еще одна девушка у нас завелась, будет Вера веселей. А то она в последнее время все плачет, скучает по своему Ване!» Тетя Маня взбивала подушки, искоса посматривала на веселую гостю: «Ох грехи, грехи, — говоришь к коменданту приехала? Да, что же ты, девка, срам совсем потеряла? С женатым? А он опять за старое принялся, за распутство! Нехорошо это! Бог вас срамников обоих накажет! и поделом! В огне вместе гореть будете!»
Вера заступилась: «Она — его приемная дочь! Шура молодец, ведет себя хорошо! Она мне все рассказала и я ей верю! Он ее спас от немецких сестер и она любит его как отца!»
Тетя Маня смотрела как Шурка помогала дяде Прохору переставить стол, посредине между кушеткой и кроватью. Поставили на стол стакан воды с первыми фиалками и около него портрет Вани.
Когда они остались одни, Шурка взяла фотографию, с любопытством рассматривала: «А вот он какой твой жених! Какой смешной и нос курносый!» Вера нахмурившись взяла у нее фотографию поставила на место: «Вовсе не смешной… красивый! я его люблю! люблю, как сумасшедшая!» — «Верю… верю! И чего ты так кричишь! Ну и люби на здоровье… давай ка спать ложиться! что-то я устала сегодня с этими приятностями!» Уже в темноте, ворочаясь на диване, Щурка спросил: «Вера, ты в самом деле любишь твоего жениха? скажи мне пожалуйста правду!» Вера молчала, притворилась, что спит, не могла лгать!
Шурка помолчала, потом зевнула громко: «А все-таки, он, мой Галанин в сто раз красивше и лучше все женихов и Степана! Правда?» И опять промолчала Вера, не хотела согласиться и не могла лгать… Заснули обе сразу…
Автомобиль для с. — хозяйственной комендатуры окончательно починили в МТС. Тракторист Дмитрий Саханов, которого Галанин в шутку назвал Стахановым, рыжий парень с густыми усами, сам доставил его в город. Лихо сделал круг под липами и затормозил у крыльца с/х комендатуры. С тревогой прислушался к скрипенью и шипенью тормозов и пошел за наградой в кабинет Галанина. Был принят вне очереди и скоро вернулся с большой радостью и запиской на винный завод. Галанин оказался, как всегда, щедрый и свое обещание выполнил и перевыполнил: кроме спирта, приказал Вере выписать наряд на искалеченную корову, мяса для старательных трактористов. Что бы помянуть двоих убитых на Холмах.
Дело шло неплохо и Саханов заторопился к приемной, но в дверях столкнулся с бородатым колхозником с маленькими медвежьими глазами, который робко просунул голову в щель двери. — «Ну чего ты, медведь застеснялся? заходи! тебя на рогатину не поднимут! Вера Кузьминична, глядите, какой гость к вам припер? сам Миайло Потапыч, собственной персоной, принимайте дорогого гостя!»
Вера была одна за письменным столом, с удивлением смотрела на ввалившегося медведя, который переваливаясь и дрожа от страха приближался к столу: «Вам, что? садитесь!» Но медведь не садился, мял в руках рваный картуз, испуганно мычал: «Я не Михаил, а Максим Попов из Озерного! Мне бы самого товарища Галанина повидать… дело очень важное и скорое! Уж пожалуйста, девушка, моя милая… доложите немедля. — «Какое дело? Я не могу ему доложить, не зная в чем дело… говорите, не бойтесь!»
Медведь продолжал мычать и дрожать: «Не могу… не решаюся… ему самому хочу… тайное дело… партизанское… скоренько, товарищи мои милые!»
Вера пожала плечами вошла в кабинет Галанина, сейчас же вернулась: «Заходите, Попов!» Когда Попов вошел в кабинет, хотела закрыть за ним дверь, но Галанин остановил: «Заходите и вы! Я с ним скоро кончу… Ну, Попов, какое ваше тайное дело?»
Максим упал на колени и заревел медвежьим ревом: «Товарищ комендант, я не партизан! Меня эти гады силой забрали, с острова теперя бежал окончательно… сил моих больше нету! Что они сволочи там делают! За что зарезали переводчика… Володьку? Что он им, сердяга, сделал? Такой мягкий, добрый парнишка! Мне так хорошо помогал больных закапывать! А! Красников своим ножиком его, как овцу зарезал! В болото бросил… а Андрюха и Федька ему гаду помогали и потом его имущество поделили и Федька скороходы переводчика заимел! Ой… не серчайте… это же не я… пусть Бог меня накажет, если я к этому злодейству руку приложил! Помилуйте… не буду больше… мобилизовали же!»