Изменник
Шрифт:
В ответ на это письмо нескоро получил от нее ответ, не тот которого ожидал: «…ты просто устал, Алексей! и я думаю, что самое лучшее было бы для тебя устроиться где-нибудь в тылу! например, где-нибудь у нас! не забывай, что ты уже немолод! Хотя без Розена это не так легко! Я ведь знаю, что только благодаря ему тебе удалось сделать такую карьеру. В этом отношении он был, в самом деле, твоим талисманом; добавила между прочим, что арестован за саботаж Бондаренко; в общем жизнь стала совсем невозможная… сил нет терпеть!»
Галанин с досадой скомкал письмо, оно его обидело и встревожило! ему показалось будто она уходила от него в лес, подкравшийся к ее городу; ночью он долго не спал, думал, старался понять ее холодность даже, как будто, враждебность. Как она могла говорить о том, что он немолод… устал? Он вовсе не устал, не чувствует старости и, если Розен умер,
Было яркое солнце, которое слепило глаза, отражаясь в снегу… Галанин оставил свои вещи на вокзале на хранение, вышел на улицу и пошел быстро к центру города с любопытством смотря по сторонам… город мало изменился за эти полгода, те же деревянные однообразные дома, те же деревья, тот же знакомый ему по прошлой зиме запах, морозом пронизанного, снега! По улицам торопились люди, русские и немцы… это было два мира, которые проходили один мимо другого, не замечая друг друга. Отчужденность и скрытая враждебность были и раньше, теперь стали как будто больше и острее… Галанин с трудом нашел комендатуру, все немецкие учреждения переменили свои адреса и устроились на новых квартирах надолго и основательно… вот только сами немцы стали совсем другими, пообтрёпанней и старше! Как будто сильно постарели и посерели… шли по улицам не торопясь и на их лицах, помятых и печальных была скука и усталость. Как Галанин к ним ни присматривался, никак не мог встретить знакомого лица, все были чужие и неприятные.
В помещении комендатуры старые писаря в потертых мешковатых мундирах, в стоптанных залатанных сапогах суетились и бегали от телефона к пишущим машинкам и кабинету коменданта. Один из них высокий и худой, с рябым морщинистым лицом подбежал к Галанину и, стукнув каблуками рыжих сапог, обрадовался:
«Г. лейтенант, я вас сразу узнал, вместе с вами воевал против папаши в К.! Я унтер офицер Вурст… вы, конечно меня забыли, но я вас помню очень хорошо! Вы совершенно не переменились!.. да! О! тогда было хорошее веселое время! Теперь все переменилось! стало очень грустно!» Галанин угостил его папиросой, отвел в сторону: «Скажите мне, Вурст, не могу ли я с какой-нибудь оказией сегодня же отправиться в К.? Я очень тороплюсь!» — «Разве, господин лейтенант, вы не в курсе дела? Ведь район К. опять отрезан от нас этими бандитами… Они недавно захватили даже город К.! на несколько дней. У нас были очень большие потери, убит майор Шубер и многие солдаты! Мне повезло страшно, т. к. за неделю до этих событий меня откомандировали сюда, а то погиб бы и я! Потом наши части полковника Вика снова отбили город и прогнали партизан за реку, но положение остается очень опасным! Отсюда еще нет связи с новым комендантом и вам придется подождать не менее трех дней!»
Галанин опустил голову получив новый второй удар: от коменданта города узнал подробности о положении в области: «Все лето было неважно, а к зиме вместо ожидаемого успокоения стало совсем плохо! Главное, эти проклятые леса и особенно в районе К.! Там появился новый большой отряд этих бандитов, которыми командует какой-то дядя Ваня! Действует он чрезвычайно дерзко! В К. мы понесли ужасные потери! Там погиб комендант города с начальником тайной полиции и 80 солдат не считая русских полицейских с их шефом Шаландиным! Полковник Вик, отбив город, наполовину его сжег и перебил много
Он побежал в канцелярию, откуда был слышен его истерический крик: «Немедленно! Сию минуту! Доннерветтер!..»
Получив ордер на квартиру, Галанин снова вышел на солнечную улицу разыскивать место своего ночлега… искал плохо… думал о другом… его мучила мысль о судьбе Веры и всего города, который два раза переходил из рук в руки… он хорошо знал, что это означало для мирного населения… бессудные массовые казни, горящие дома, замученные на смерть женщины и дети! Откуда взялся этот таинственный дядя Ваня, от ласковой клички которого его пробирала дрожь? Почему город, вдруг, поддержал партизан? Как могли погибнуть его друзья. Шаландин, Шубер и Ратман? Где тетя Маня со своим Прошей? Столетов и батюшка? Вопросов без ответа было так много, что ему стало страшно!
Остановившись, он тупо смотрел на арестованного русского, который показал ему только свои руки, связанные за спиной сыромятным ремешком… его подгонял немецкий солдат с автоматом наперевес, со злым напряженным лицом! Было что-то знакомое в походке арестованного, в его рваных сапогах, в пальто с барашковым воротником и в облезлой ушанке! Галанин пошел быстрее, перегнал арестованного, оглянулся и увидел перед собой знакомое лицо… это был Бондаренко… его районный агроном, который так плакал, провожая его на фронт! Он его узнал сразу! Бондаренко мало переменился… хотя лицо его было желтое с бегающими красными глазами затравленного волка, на щеках давно небритая седая щетина… бесчисленные ссадины, царапины и синяки… его когда то щегольское пальто было рваное и грязное, из прорех материи торчала серая вата.
Он узнал Галанина и внезапно визгливо заплакал. Солдат остановился в недоумении и смотрел на немецкого офицера, который схватил за плечи арестанта, слушал, не понимая что кричал офицер: «Вы, Бондаренко? Что случилось? За что вы арестованы?» Бондаренко продолжал плакать кричал в перерывах плача: «Господин комендант! спасите меня! Я арестован за саботаж! За то что я делал подлоги! Скрывал от немецкой армии коров! Ведь вы же знаете, что это не я делал… я вам всегда говорил! предупреждал! И вот… Я им говорил, что делал все по вашему приказанию… не слушали смеялись… и били! всегда! до бесчувствия! отольют водой и снова начинают! Что бы я признался, что по приказу дяди Вани! А вы знаете! спасите!»
Нагнувшись к Галанину, напрягши за спиной связанный руки, Бондаренко ловил разбитыми губами руки Галанина, который вздрогнув, отскочил от него в сторону. Немецкий солдат пришел в себя и сильно ударил арестованного дулом автомата между лопатками. Бондаренко охнув, втянул голову в плечи, рванулся вперед… Галанин остался стоять у забора и смотреть вслед уходившему арестанту, которого подгонял солдат… он вспомнил сразу, как об его аресте ему писала Вера! Бондаренко говорил правду, когда кричал, что это он, Галанин был виноват в сокрытии трофейных коров! Его расстреляют, предварительно искалечив на допросах! Но ведь Кирш ему обещал, Галанин его предупредил об этом… Что же случилось, что он не исполнил своего обещания и выдал на расправу немцам этого несчастного Бондаренко? Его нужно спасти, во что бы то ни стало!
Галанин, как завороженный, смотрел, как Бондаренко, поворачивая за угол обернулся и что-то крикнул, как солдат снова его ударил, на это раз ногой в живот наверное сильно, потому что Бондаренко согнулся пополам и скрылся за углом.
Галанин боролся… боролся со своей совестью… было желание поскорее уйти отсюда, скрыться от Бондаренко и это было легко! Никакой немецкий следователь не поверит русскому агроному, обвиняющему немецкого офицера… но, с другой стороны, это было подло и бесчеловечно! Нужно было выгородить Бондаренко! Но это было не так просто и подвергало его самого страшной опасности! Это было бы идиотством, страшнейшей глупостью! И все-таки он шел, почти бежал к углу, за которым исчез Бондаренко, добежав, вздохнул с облегчением… ни Бондаренко ни немецкого солдата не было… и тут же сжалось сердце!