Избранное
Шрифт:
В ту же минуту возле него очутились собаки и Пьеро. Альба обнюхала резко пахнущую тушку, поддела ее мордой, перевернула на траве. Франко вцепился в нее зубами, послышался хруст костей. Пьеро с трудом вырвал у него зайца. Подошли братья, и младший, набрав полную грудь воздуха и повернувшись лицом к дому, крикнул: «Гото–о–ов!» — для старика отца, который, конечно же, слышал выстрел. Потом Пьеро взял нож, вспорол зайцу живот, вынул потроха и разделил их поровну между нетерпеливо ожидавшими собаками.
Четырех зайцев подняли в тот день Альба и Франко, и всех сразили меткие выстрелы братьев. Правда, четвертый, прежде чем попасть под прицел, изрядно побегал. Отмерил не один километр. И Франко, преследуя его, забежал так далеко, что даже лая его не было слышно. Лишь
Братья перекликнулись и решили возвращаться домой. У каждого было по зайцу. Альба, умирая от усталости, шатаясь на своих слабых лапках, поплелась за ними, но вдруг лай Франко стал приближаться. Братья тут же встали в засаду, но охрипший, измученный, полумертвый Франко вынырнул из леса один. Он только что потерял след — заяц сумел оторваться от него и стал метать петли. То есть бегал кругами в разных направлениях и наконец после длинного прыжка залег. Братья, вновь повесив ружья на плечо, решительно двинулась к дому. Шел одиннадцатый час, и охоту на сегодня можно было считать оконченной. Собаки бежали следом, но вдруг Альба остановилась, привычно принюхалась и решительно побежала к лесу; она гавкнула три раза, и на тропинку выскочил заяц. Младший брат, который шел первым, оказался проворнее других — так был убит четвертый. Самец с длинными серыми усами, жесткими, как щетина.
Старик ждал их на пороге дома; попыхивая трубкой, он смотрел в сторону леса. Он увидел их издалека и крикнул в кухню, где громыхали кастрюли и потрескивала печь:
— Эй, мать, иди–ка погляди на своих сыновей!
До первого снега девяносто четыре зайца и три косули сложили свои головы под выстрелами братьев. День за днем трофеи отмечались на календаре, висевшем в хлеву на двери под изображением святого Антония.
Октябрь привел с собой бекасов, ноябрь — иней, декабрь — дроздов, и наконец выпал снег. В ту ночь все погрузилось в бездонную грустную тишину; снег лежал на лесах, полях, на крыше дома, он укутал даже теплые комнаты, и какая–то щемящая нежность наполнила сердце. Первым поднялся старик и распахнул дверь. Птицы в клетках захлопали крыльями, засвистел дрозд. Старик протянул руки и глубоко вздохнул — снег покрыл его руки, голову.
Началась долгая зима. Зимой весь дом и его обитатели пропитаны приятным здоровым запахом; в чулане, по соседству с кухней, растут залежи еловой стружки и штабеля деревянных кадок, которые выделывают братья. Кадки всех размеров поднимаются до самого потолка, потом их грузят на сани и отвозят в деревню на продажу. Выручают гроши, но за работой время идет быстрее, да и просто приятно держать в руках чистое гладкое дерево, смотреть, как стружка летит из–под наточенных ножей, и слушать рассказы старика о войне. Истории не новые, не раз их слышали эти стены. Но неторопливый голос старика так успокаивает. Альба и Франко любили спать в стружке, свернувшись калачиком, время от времени они поднимали головы, прислушивались к рассказу или поднимались и подходили потереться о ногу кого–нибудь из братьев.
У братьев, кроме охоты, было еще одно увлечение — лыжи. Каждый день они надевали легкие узкие лыжи и бегали наперегонки по лесам и лугам. Вскоре они так натренировались, что смогли соревноваться по–настоящему, на время. Лыжня проходила мимо их дома, совсем рядом, огибала сад, шла вдоль леса, а потом быстро–быстро убегала вдаль по чистому сухому снегу. Во время соревнований оба старика и Альба с Франко стояли в дверях кухни, поджидая лыжников. Заприметив их еще издалека, они по ходу сразу узнавали, кто первый, кто последний. Потом братья исчезали в долине, появлялись уже из лесу и бежали к дому. Старик по часам засекал время и, случалось, чиркнув спичкой, забывал поднести ее к трубке, так что даже обжигал пальцы. Когда братья пробегали мимо, старик тихонько подбадривал их: «Держитесь». А старуха молчала. Альба и Франко выбегали братьям навстречу, потом провожали их по лыжне и своим лаем словно призывали бежать быстрее, к победе. Вполне возможно, собаки недоумевали, на чей это след напали их хозяева, что за дичь они гоняют.
Вернулись жаворонки, клесты, зяблики, лисицы ушли в леса. Вспахали поля, посеяли рожь, лен. Скосили траву. Высушили сено. И наступил новый охотничий сезон.
Вновь голоса Альбы и Франко оглашали соседние леса. Окрики братьев раздавались то там, то здесь, и выстрелы то и дело прерывали лай собак.
А псы стали большими специалистами в охотничьем деле; если Франко преследовал зайца по тропинке, Альба бегала зигзагами, чтобы помешать зайцу прыгнуть в сторону и притаиться в лесу. Если же зайцу все же удавалось сбить их со следа, Франко останавливался у пня или камня, лаял что есть мочи то в одну сторону, то в другую, потом обегал всю округу, и, если заяц не успевал удрать далеко, ему обычно удавалось схватить его. У Альбы был превосходный нюх. Правда, она быстро уставала, но страсть к охоте компенсировала этот недостаток. Когда она совсем выбивалась из сил и не могла продолжать преследование, Пьеро подвешивал убитых зайцев к ели и приставлял к ним Альбу в качестве сторожа. А уж Альба никому не позволяла приблизиться к своим трофеям. Она просто свирепела. Даже Бруно и Джакомо не имели права прикоснуться к зайцам, только Пьеро.
Однажды, когда Альба как раз стояла на посту, в наши края забрела группа незнакомых охотников. Они увидели у дерева дрожащую собачонку, а на дереве трех зайцев и решили подойти поближе. Но не тут–то было, собачонка вдруг оскалила зубы, выгнула хвост, недовольно заворчала, а потом взвыла и запрыгала — дьявол, да и только. И откуда только в такой маленькой шавке взялось столько силы и злости! Она и впрямь внушала страх. Подбежал Бруно и прикрикнул на нее, но она все продолжала волноваться и недовольно ворчала.
— Что это за гиена у тебя? — спросил один из пришельцев. — Еще немного, и я бы ее пристрелил.
— Давай проваливай отсюда, а стрелять можешь в своих недоносков, — ответил Бруно.
— Может, продашь зайцев?
— Даром отдам, если снимешь с дерева,
— Тогда продай суку.
— Ни за что, даже если дашь за нее свою жену и все добро. Говорю тебе, проваливай!
— Чего огрызаешься, ишь зазнался из–за какой–то сучонки и двух с половиной зайцев.
С тем они и ушли, а Альба, сидя под деревом, лаяла им вдогонку.
Альба научилась охотиться и на птиц. Что до перепелок и бекасов — не было легавой, которая могла бы с ней сравниться. Время от времени стаи перепелок залетали в картофельные поля неподалеку от дома братьев, и легавые никак не могли поднять их. Братья посмотрели, посмотрели, а потом отвели туда Альбу. Гав! Гав! Гав! Три круга по полю, и вот уже перепелки взмыли в воздух. В октябре на влажных опушках леса над домом Альба мгновенно поднимала бекасов: стоило подать ей знак, и она была уже на месте. Альба умела охотиться даже на глухарей. Взяв след, она несколько раз тихонько тявкала, скорее для предупреждения, а потом, не подавая голоса, с высоко поднятой головой бежала прямо к дереву, где притаился глухарь, и, залаяв на сей раз громко, поднимала его.
Один охотник, который даже в то время был при деньгах, предложил за Альбу девяносто тысяч лир. Это была цена хорошей коровы, но, хотя лишних денег в доме не водилось, старик отец и тот отказался. Альбе не было цены — вот так–то!
В один прекрасный день сняли запрет на охоту в зоне, отведенной под популяцию, где много лет подряд был заповедник. В тех лесах косули бегали стадами — просто рай земной. Охотники собрались со всей округи, приехали даже издалека. Лай собак, которых хозяева держали на поводках, долетал аж до деревни — еще не рассвело, а на вершине холма, в самом центре заповедника, собралось собак тридцать, а может, и того больше. Их спустили, и началось светопреставление: они лаяли, рычали, визжали, метались по лесу, гоняясь за косулями, а те кружили, петляли, запутывали следы, смешивали запахи. Но вдруг послышался знакомый гон: Альба и Франко решительно пустились по верному следу. И братья, которые стояли в засаде, возликовали: «Знай наших!»