Избранное
Шрифт:
— Вы кого–нибудь ищете? — вежливо поинтересовался он.
Они назвали фамилию брата.
— Ах вот оно что! — сказал полицейский. — Я его хорошо знаю. Я вас провожу. Тем более тут недалеко. — И прибавил: — Вы ведь… — и назвал имена.
— Да, — ответили братья. — Они самые.
— Вы меня не знаете? Я — Дункали. Я помню, как вы подались в Австрию. Мой отец тоже тогда был.
Да, теперь они вспомнили его. Если приглядеться, так это он и есть. Самый ловкий, самый шустрый, самый озорной мальчишка в городе. Дункали. А теперь гляди–ка — полицейский.
— Послушай,
— Ничего больше нет. Все переменилось. Вы разве не знаете, что тут прошла война? И город отстроен наново?
Они увидели огромную липу, выглядывавшую из–за домов.
— А она? — спросил один.
— Она уцелела. Стоит, как стояла. Ну вот, ваш брат живет здесь. Еще увидимся. Мне пора, я ведь на работе. Но уже недолго осталось. Выхожу на пенсию. Пока, земляки. — И он неторопливо, гордой походкой пошел обратно: в руке — бамбуковый жезл.
Они смотрели на дом брата, высокий, трехэтажный. С террасами и цветочными горшками на окнах. Стремительные стрижи пролетали над самой крышей, пронзительно крича. Совсем как в ту пору, когда они мальчишками играли в летние вечера, а старики сидели на стульях возле дверей. Стрижи, это точно, были те самые, тогдашние.
Каменное крыльцо со двора вело в дом. Они оказались в прихожей. Тут было кое–что знакомое — фотография родителей. Мама сидела в кресле, и отец держал ее за руку; был тут и дед в расстегнутом плисовом сюртуке: руки засунуты в кармашки жилета, длинные седые бакенбарды а-ля Франц Иосиф. И фотография старой площади, какой они оставили ее, с их домиком в глубине. Вот окна комнаты, вот навес, под которым проходили мулы. Во всем этом они узнавали и находили себя.
Они не заметили мальчика, который появился сверху и наблюдал за ними с лестничной площадки.
— Дяди из Америки приехали! Дяди из Америки приехали! — закричал он во весь голос и бросился бежать.
Они услышали этажом выше торопливый топот и снова голос мальчугана:
— Тетя! Тетя! Дяди из Америки приехали. Они внизу, идем! — а потом женский голос, от которого они вздрогнули:
— О пресвятая Мария! О пресвятая Мария! Не может быть.
— Правда, тетя. Да–да. Они внизу. Беги, — повторял мальчуган, вновь появляясь на лестнице. За ним шла маленькая опрятная женщина, совершенно седая, одетая в черное; юбкой она мела деревянные ступени.
— О пресвятая Мария! Мои мальчики! — И, плача, как девочка, она бросилась их обнимать. Она прижималась то к одному, то к другому, плакала у них на груди и все время приговаривала, всхлипывая: — Мои мальчики. Мои мальчики.
Это была их сестра. Когда они уезжали, она только что вышла замуж за офицера–таможенника. Все эти годы они почти не вспоминали ее, а сейчас она плакала в их объятиях, хрупкая, с белыми волосами.
— Проходите, ну проходите же, — сказала она. И, подталкивая, ввела их в столовую.
«Когда они дадут мне жевательную резинку?» — думал мальчик, наблюдая эту встречу.
Тетя подошла к нему.
— Беги, — сказала она, — беги и позови дедушку. Пусть скорее идет. Беги. Живо.
Тем временем в столовую вошли еще одна женщина, худой высокий парень,
— Это, — представила сестра, — жена одного из сыновей вашего брата, а это — младший сын вашего брата. Его зовут, как тебя, — объяснила она, обращаясь к одному из приехавших. — Это, — она показала на человека, пропахшего табаком и вином, — работник, которого мы держим в доме. А вот это — скажите, вы что, совсем ее не узнаете? — кивнула она на глухую старуху. — Это наша тетя. Неужто не узнали? Она всем нам тетя. Сестра нашего отца. Когда вы уезжали, она была у священника, они жили в его приходе около Падуи. Неужто совсем не помните? Ей уже за девяносто.
Они не знали, что ответить, и молчали, сбитые с толку, а старуха смотрела на них, качая головой. Потом она подозвала знаком племянницу и шепотом спросила:
— Кто они такие?
И та прокричала ей в самое ухо:
— Сыновья вашего брата. Те, которые в Америку уехали. — И посетовала: — О, пресвятая Мария, вот глухая тетеря! Ей надо громче кричать.
А старуха переспрашивала:
— Америка? Какая еще Америка? Ничего не понимаю. Мой брат не уезжал в Америку. Мой брат в Америке! С ума все сошли.
Запыхавшись, прибежал мальчик.
— Дедушка идет, — объявил он, отдуваясь. — Идет. Сейчас здесь будет. Мой дедушка идет. — Он протиснулся между всеми этими ногами и стал около дивана, где сидели дяди из Америки. В ожидании жевательной резинки он с интересом рассматривал наклейки на чемоданах, исписанные странными названиями, и все разноцветные.
Открылась дверь, и в проеме, против бьющего солнечного света, появился брат — высокий, с величественной осанкой, белобородый. Казалось, ему не пройти в эту дверь, и место ему не в этой комнате! Такому человеку жить бы в здании с высокими потолками и широкими дверями. В тесной столовой все расступились, пропуская его. Мальчик забился в угол.
Он обнял братьев, обнял еще раз. Слышны были лишь всхлипывания женщин и голос старой тетки, монотонно повторявшей:
— Мой брат в Америке. С ума сошли. Все с ума сошли.
Затем старуха вышла на крыльцо, где столпились соседи, и прогнала всех, размахивая подолом, точно отгоняла кур.
Время близилось к полудню. В столовой остались только они — три брата и сестра. Они закрыли дверь и, сидя на диване, разговаривали вполголоса, надолго умолкая. Часы с маятником пробили двенадцать раз, и тогда сестра поднялась с дивана. Она вытерла глаза платком — белым с красным, оправила юбку на коленях.
— Пресвятая Мария, двенадцать часов, а вы еще ничего не ели. — Выйдя, она окликнула невестку: — Живей, живей. Уже двенадцать пробило. Нужно накормить всех.
Но в кухне полным ходом уже шла работа. Мальчонка сбегал за сухими буковыми поленьями, чтобы пожарче разжечь огонь, в бронзовой кастрюле весело урчал суп, на плите медленно румянились телячьи отбивные, жена племянника мыла зеленый салат.
— А вино? Вино есть? Беги скорей в погреб, принесешь фьяску веронского и две бутылки «Речотто». Постой. Ключ–то от погреба возьми. О пресвятая Мария, вот радость–то!